И тут случилось самое страшное из того, что мне когда-либо доводилось пережить: черный паучок всадника замер между холмами и вдруг начал расти во все стороны, подобно гигантской капле туши, выплеснувшейся на красный шелк из опрокинутой тушечницы. Когда перьевой султан на шлеме Иль Хаана коснулся нижнего края солнечного диска, тот вмиг потемнел, а его лучи поползли во все стороны, как черные змеи из клубка, распадающегося после весенней случки. Иль Хаан обернулся ко мне; его лицо было строгим и спокойным, как маска лицедея, представляющего Смерть на площадных подмостках.
— Со мной? Куда? — медленно произнес он, глядя мне в глаза и бесстрастно усмехаясь рассеченной губой.
Я не знал, что ему ответить. Я стоял среди голых, пышущих жаром камней, и горячие слезы текли по моим обветренным щекам. А силуэт Иль Хаана все разрастался, заслоняя собой лиловое небо между холмами и скорбный лик солнца, оплакивающего гибель своего избранника.
— Кто ты, чтобы идти со мной? — звучал над пустыней его гулкий голос. — Кто были твой отец и твоя мать?.. Мальчишка, украденный бродягами и проданный за гроши на невольничьем рынке, с кем ты хочешь сравнять свой жалкий жребий?! Да, обычай грубых язычников переносит достоинство царя на главу его убийцы, но если эти бредни вскружили твою слабую голову — забудь о них, жалкий наемник, едва умеющий поставить свою подпись под казначейским листом и пересчитать полученные монеты!
Голос Иль Хаана продолжал греметь в моих ушах, даже когда весь небесный купол потемнел и засверкал мириадами звезд, среди которых я едва различал очертания его гигантского силуэта. Кольцо воинов сжалось вокруг меня, но я продолжал метаться, расталкивать руками толпу и кричать, вымаливая прощение у этого величественного призрака. Чьи-то руки схватили меня, кто-то поднес к моим губам невесть откуда добытую чашу с прохладным питьем, и, лишь когда оно влилось в мои иссохшие жилы, звезды перед моими глазами померкли, земля уплыла из-под ног, а мозг погрузился в жаркую, липкую тьму.
Я очнулся под жарким куполом шатра. Плошка с бараньим жиром коптила у откинутого полога. Ночь была безветренной, и потому в шатре стояла такая вонь, что оруженосец в изголовье моего ложа шевелил над моим лицом жестким опахалом из конского волоса и китового уса. Вскоре после того, как я открыл глаза, властный женский голос приказал ему удалиться, и на мое лицо вновь навалилась тяжелая полуночная жара.
— Стой, раб! — слабо прохрипел я вслед уходящему оруженосцу. — Вернись и подай мне воды!
— Не призывай его! — сказал невидимый голос. — Он ленив и глуп. Он дважды ронял веер на твое царственное чело!
— Пусть подаст мне воды и проваливает! — проворчал я, поднимаясь на локтях и поворачивая голову на звуки женского голоса. Баранья плошка слабо озаряла внутренность шатра, но этого света было достаточно, чтобы мои глаза различили в двух локтях от изголовья женский силуэт, с головы до ног закутанный в шелковое покрывало.
— Я подам тебе воды, — прошептала женщина, — и мне очень жаль, что это все, чем я могу тебе услужить, повелитель!
— Нечего набивать себе цену, старая шлюха! — буркнул я. — Я солдат и потому непривередлив, так что тащи флягу и лезь ко мне под плащ! И с обращением тоже не перегибай: повелитель еще сойдет, но не выше, поняла? А то ишь — «царственное чело»! Чтоб я по возвращении на колу покорчился? Вовек бы не видеть твоей сморщенной, беззубой рожи!
Пока я осыпал ее проклятиями, женщина стояла неподвижно, но, как только моя речь оборвалась вследствие внезапно нахлынувшей слабости, она шагнула вперед, резким движением сбросила с себя покрывало и осталась в тонкой, полупрозрачной тунике, едва доходившей ей до колен. Да, ее лицо было страшным: крючковатый нос свисал через бородавку на верхней губе и едва не касался острого подбородка, заросшего колючей серой щетиной, щеки сухими складками обвисали на скулах, но глаза, глубоко утопленные в морщинистых глазницах, горели яростным и страстным огнем. Однако под верхним краем туники, отделявшем шею от плеч, мои глаза различили атласный блеск молодой кожи, туго облегавшей высокие острые груди, впалый мускулистый живот и чресла с темным шелковистым пятном лобка в средостении точеных бедер. Я бросил взгляд на юного оруженосца, замершего в ожидании дальнейших приказаний: мальчишка спал, опираясь на древко опахала и слегка покачиваясь во сне. Но когда я крикнул, чтобы он погасил плошку, оруженосец вздрогнул, выпрямился и взмахнул веером. В шатре воцарился непроглядный мрак.
— Испугался, повелитель? — послышался страстный шепот из тьмы. — Не бойся, солдат, ты победил, получи свою награду, возьми меня!
Жаркая кровь бросилась мне в голову и кипящим металлом наполнила чресла. Я откинул плащ, протянул руки, но вместо трепещущих женских бедер ощутил в ладонях жесткие края невидимого предмета, на ощупь напоминавшего бронзовый щит средних размеров. Внезапно под куполом шатра вспыхнул свет, и я увидел, что держу в руках круглое серебряное зеркало, сквозь запотевшую поверхность которого проступают размытые очертания человеческого лица. Я упер нижний край зеркала в грудь, смазал ладонью влажный бисер и едва не вскрикнул от ужаса: из мерцающей глубины зазеркалья на меня смотрел Иль Хаан.
— Что, не узнал? — усмехнулся он, пристально глядя на меня и, по-видимому, наслаждаясь моим смущением.
— Узнал, господин, но… — пролепетал я, не в силах оторвать взгляд от окровавленного шарфа вокруг его шеи.
— Вот и молчи! — шепотом воскликнул он, протягивая руку сквозь полированную поверхность зеркала и прижимая к моим губам малахитовую печатку, украшавшую литой золотой перстень на среднем пальце его правой руки.
Ледяной холод мгновенно проник в мой рот и намертво приковал к зубам и без того оцепеневший язык.
— Молчи и слушай! — строго повторил Иль Хаан, убирая руку от моих губ и вновь погружаясь в магическое пространство зазеркалья.
Я кивнул, держа зеркало на вытянутых руках и краем глаза наблюдая за ведьмой, присевшей в ногах моего походного ложа. Теперь они оба смотрели на меня так, словно я и в самом деле был их повелителем и от моего слова или кивка зависела их дальнейшая жизнь. Ее прозрачная туника трепетала в такт дыханию, глаза горели бесстыдной похотью, но при этом я чувствовал, что продолжаю оставаться рабом, наемником, недостойным коснуться даже края ее одежд. Во взгляде Иль Хаана то и дело вспыхивали насмешливые искорки, от вида которых по моей спине пробегала дрожь.
— Ты решил, что я умер? — продолжал он. — Глупец, что ты знаешь о смерти? Ты видел вонючие, расклеванные стервятниками и изгрызенные шакалами трупы и в простоте своей думал, что это и есть смерть, ведь так?..
Я попытался пошевелить оледеневшими губами, но Иль Хаан вновь пресек мое усилие властным, нетерпеливым жестом.
— Молчи, несчастный! — воскликнул он. — Не слишком ли ты возомнил о себе, полагая, что я буду выслушивать твои бредни?! Нет, мама, вы только взгляните в его глаза, в эти пузыри, наполненные мутной слизью скотских вожделений, и, если вы увидите в них хоть слабый проблеск мысли, клянусь Небом, я уступлю ему свое первородство!
Последняя фраза почему-то очень сильно подействовала на старуху-девку; она стремительно придвинулась ко мне, повернулась к зеркалу, и я увидел, как ее отражение погрозило Иль Хаану пальцем. Точнее, отражение смотрело на меня, а сама старуха, названная Иль Хааном матерью, грозила призраку, обитающему в обманчивой глубине полированного серебряного щита.
И тут я вдруг отчетливо понял, что мне надо сделать. Я приподнялся на ложе, подвесил зеркало на крюк, свисающий из-под купола шатра, и положил ладони на девичьи плечи, прикрытые воздушной туникой. Иль Хаан в зеркале повторил мои движения с абсолютной точностью, с той лишь разницей, что он обнимал такой же призрак, каким был сам, а под моими пальцами трепетала вожделенная женская плоть. Губы мои были по-прежнему скованы ледяным оцепенением, но все остальное тело переполняла молодая страсть, бешеный напор которой не смог приглушить даже долгий переход по пустыне и изнурительный поединок с тем, чей призрачный двойник уже не взирал на меня с бесконечным презрением, но с зеркальной точностью повторял все мои движения.
Какие? Моя память не сохранила подробностей той ночи, а если бы и сохранила, то тебе, князь, я не стал бы о них рассказывать. Могу лишь сказать, что даже в моменты высшего наслаждения я, лежа на спине и глядя в полированную плоскость зеркала поверх седоволосой головы моей наложницы, видел не только молодую девичью спину, но и глаза Иль Хаана, неотступно следившие за мной через плечо этой женщины, которую он почему-то дважды назвал матерью. Догадки роились в моей голове, как пчелы в дупле старого дерева, но для того, чтобы перевести их невнятный гул на человеческий язык, придав ему форму вопроса, требовалось хотя бы недолгое уединение, а его не было ни у меня, ни у Иль Хаана. И когда наши взгляды на миг встречались и я готов был прочесть в его глазах немой ответ, моя любовница прикрывала глаза, закусывала нижнюю губу и так прижималась ко мне острыми сосками грудей, что дыхание мое стеснялось и горло перехватывала тугая пульсирующая петля.
Я не знаю, как долго длилось это нарастающее безумие, но когда мои чресла взорвались и кипящая лава прорвала вершину моей плоти — внутренность шатра озарилась яркой вспышкой голубого света и тут же погрузилась во тьму, поглотившую все очертания и предметы и в конце концов заполонившую мой череп через широко разверстые глазницы. В обрушившейся тьме я услышал страстный женский вопль и звонкий гул падающего серебряного зеркала.
Когда я открыл глаза, шатер был озарен лучами восходящего солнца, а мой оруженосец по-прежнему стоял при входе и держал опахало так, чтобы солнечный свет не падал на мое лицо. Надо мной висел пустой крюк. Я приподнялся, ища глазами сбитое под конец ночных утех зеркало, и увидел, что в ногах у меня сидит глухо задрапированная шелковым покрывалом фигура и держит в руках серебряный поднос, на котором лежат туго перевязанный кожаный мешок и амулет Иль Хаана —