— Филька, оставь! — из последних сил хрипел Владигор. — Тут без богатырского меча ничего не сделаешь! Нечистая, Филя! Нечистая!..
При этом вооруженная рука князя продолжала бой уже как бы сама по себе: его меч на излете подсекал встречные клинки, ломал крестовины рукоятей и, легко скользнув по стальному наручню, по локоть обрубал вражескую руку. Владигор уже не дивился тому, что из ран, оставляемых его клинком, вместо крови сочится пенистая темно-зеленая жидкость, уже сплошь залившая площадку и стекавшая по ступеням широкими дымящимися струями.
— Получай, нечисть! — сквозь зубы шептал он, рассекая облаченный в доспехи торс от плеча до паха и отворачивая лицо от брызг вонючей пены, бьющих из-под богатырского клинка.
При этом князь ни на миг не упускал из виду змея, достигшего могучей старой лиственницы, оставленной зодчими для поддержки купола, и теперь скользящего вверх по ее шершавому стволу. Роговые чешуины чудища топорщились и трещали, а толстый бородавчатый хвост то выстреливал навстречу князю, то веером колотил по площадке, оставляя на мраморных плитах глубокие зубчатые трещины. При этом страшный хвост не причинял ни малейшего вреда последнему противнику князя, то пролетая над его плоским черным шлемом, то проскакивая под подошвами кожаных сапог, окованных узкими стальными полосами.
— Врешь, гад, не уйдешь! Все равно достану! — бормотал князь, тяжело дыша и прижимая к груди уже почти опустевший кубок. Его меч с певучим посвистом рассекал воздух, то обращаясь в сплошной сверкающий круг, то выскакивая из ладони стремительной серебристой молнией, высекавшей ослепительные голубые искры из вражеских доспехов и змеиной чешуи.
— Браво, князь! Браво! — хохотала за его спиной Цилла.
— Так его!.. Так его, княже!.. — сорванными до хрипа глотками подхватывали музыканты, давно сбившиеся с такта и дувшие кто во что горазд.
— Выпей, князь! Хоть последнюю каплю! — истошно верещал с трона Урсул.
Жаркие малиновые круги плыли перед глазами князя так, как если бы жилки лопались под его веками, заволакивая зрачки мутными кровавыми пятнами. Хвост змея то выскакивал из багрового тумана, то вновь исчезал за щитками доспехов и матовой сетью кольчуги. Но в тот миг, когда муть вдруг разошлась и Владигор увидел над стальным ошейником бледное пятно гортани, его меч вылетел вперед, и клинок, окрасившись красным, на треть вошел в глотку последнего бойца.
Биение чешуйчатого хвоста вдруг затихло. Потрясенный князь выдернул меч из раны и стал медленно отступать назад. Воин покачнулся, выронил свое оружие, сорвал с головы шлем с частой решеткой забрала, и князь увидел под ним бледное как смерть лицо Леся.
— Прости, князь! Околдовали! Морок все это: змей, Любава, Филимон — все! — прохрипел лицедей, зажимая ладонью рану и облизывая языком выступившую на губах кровь.
— Выпей, может, полегчает! — прошептал князь, подхватывая Леся под руку и поднося к его немеющим губам надтреснутый край кубка, на дне которого еще оставалось немного дымящейся влаги.
— А не жаль тебе, князь, свою благородную кровь на шута тратить? — слабо улыбнулся Лесь, опускаясь на колени перед Владигором.
— Кровь у всех одна, — перебил князь. — Пей, я сказал!
Лесь разомкнул синеющие губы, и Владигор стал по каплям вливать ему в рот густую темную жидкость. Но стоило лицедею сделать первый глоток, как глаза его закатились под лоб, по телу пробежала судорога, а лицо застыло, как воск вокруг догоревшего свечного фитиля. Последнее слово, сорвавшееся с его губ, было: «Кристалл!»
— Кристалл? Какой кристалл? — прошептал Владигор, склоняясь к посмертной маске, медленно проступающей сквозь знакомые черты.
Но Лесь молчал, в его открытых застывших глазах отражались вогнутые кресты стропильных переплетов и темная многолучевая звезда, образованная арками, сходящимися в самой вершине купола. Между ними перебегали багровые отблески факелов, в легких сквозняках трепетала призрачная дымка, заполнявшая свод подобно вечернему туману, до краев заливающему речную низину, и филин с обгоревшими крыльями метался под куполом, как огромный нетопырь, накрытый перевернутой плетеной корзиной.
И вдруг князь заметил бледный тонкий луч, пронизывавший слоистую дымку и как бы норовивший срезать ночную птицу в ее мятущемся полете. Филька тоже видел этот луч и ловко уходил от него, то заваливаясь вбок, то падая вниз со сложенными крыльями, то резко взмывая к звездообразной вершине купола.
Владигор оглянулся и увидел, что луч исходит из многогранного кристалла в руках Урсула. Старик встретил взгляд князя жесткими, холодными глазами, и его губы искривила тонкая злая усмешка.
— Представление окончено, князь! — крикнул он. — Ты хорошо смотрелся на этой сцене, но твоя роль сыграна до конца, и мне остается только опустить занавес и перевернуть новую страницу великой Книги Жизни, где нет ни Стольного Города, ни Синегорья, а есть лишь Вечный Мрак, уже обступивший тебя со всех сторон!
— Чего же ты ждешь? — крикнул князь, незаметно перехватывая рукоять меча. — Переворачивай! Я не хочу отставать от друзей, уже отошедших в Вечность твоими стараниями!
— Не торопи меня, князь! Если бы ты только мог себе представить, какая скука обрушится на меня после твоего исчезновения: ни одного достойного противника, ни одного мало-мальски умного лица — все какие-то рожи, монстры, которыми только всяких умников по ночам пугать. Разложит он на полу шкуру, черепа, дыму напустит, а ты тут ему и подпустишь какого-нибудь удавленника, — о-хо-хо! — И Урсул расхохотался, покачиваясь на троне и стреляя лучом по крестовинам купольного каркаса.
Князь взглянул на свой перстень: аметист то вспыхивал, как уголь, то вновь обращался в голубоватую ледышку, подобно далекому ночному костру, трепещущему в порывах сырого осеннего ветра.
«Все в твоих руках, князь! — шептал внутренний голос. — Сделай верный выбор, и ты — победитель!»
«Опять убийство? — обратился Владигор к своему невидимому собеседнику. — Но сколько можно? Ты же сам знаешь, что зло способно породить лишь новое зло и так далее, пока не сомкнется круг…»
«Князь ты жалкий слепец! — гневно воскликнул двойник. — Круг уже почти сомкнулся, и своды мрака сошлись над твоей головой!»
— Мне жаль тебя, князь! — вторил ему из-под купола грохочущий голос Урсула. — Ты мог бы править миром, а вместо этого предпочитаешь гибель и безвестность! Я тебя не понимаю!
— Прекраснейшие наложницы наперебой стремились бы удовлетворить твое малейшее желание! — томно рокотала Цилла. — Сад изысканнейших наслаждений окружал бы тебя своими цветущими, благоухающими ветвями!
— Не много ли чести князю безвестного Синегорья? — усмехнулся Владигор.
Его шатало от страшной, нечеловеческой усталости; глаза заволакивал мрак, в котором он едва различал очертания стола, трона, сутулую фигуру Берсеня, лик Ракела с двумя выпуклыми бельмами, смуглое изящное тело Циллы, темную массу музыкантов, Десняка, беспорядочно взмахивающего широкими рукавами, Урсула, держащего в ладонях холодно поблескивающий кристалл.
— А это уж я буду решать, много тебе чести или нет! — доносился до Владигора его низкий рокочущий голос. — Иди ко мне! Садись на трон, и я все отдам под твою высокую руку! Идешь?..
— У меня нет выбора! — крикнул князь. — Но прежде чем сесть рядом с тобой, я хотел бы видеть твою силу!
— А на слово ты не веришь? — дико захохотал Урсул. — Так смотри же, жалкий человек!
Он вскочил на ноги и высоко поднял над головой кристалл, заигравший всеми цветами радуги. Рубиновые, изумрудные, янтарные лучи поползли по мраморным плитам, широкими струями потекли по ступеням и, достигнув порубленных князем воинов, стали наполнять светом их безжизненные тела. Отрубленные руки, ноги, головы возвращались на свои места и, срастаясь с телами, начинали шевелиться и тихо позванивать стальной чешуей доспехов. Нефритовый луч влился в страшную рану на горле распростертого Леся, лицо лицедея порозовело, он приподнялся на локте и посмотрел на князя ясными, широко открытыми глазами.
— Теперь ты видишь, кто Князь Света? — крикнул Урсул. — Могут ли частицы мрака противиться мне?
— «Частицы мрака»! — воскликнул Владигор. — Но кто они, эти частицы?
— Люди, звери, рыбы, птицы, деревья, травы! — Голос Урсула сбился на частый взволнованный шепот. — Вся земная плоть, захватившая Свет в свои темные недра, восстает на меня, и только ты, князь Владигор, Хранитель Времени, знаешь, как укротить ее!
— Вся земная плоть есть творение Всемогущего, — возразил князь. — Могу ли я исполнить что-либо без Его Воли?
— Исполнишь, князь, исполнишь, — проворчал Урсул. — Разве ты сам не видишь, что Всемогущему нет ни малейшего дела до своих творений? — И он широким жестом обвел площадку, стены и углы мрачного строения, где в пляшущем свете факелов бродили и натыкались друг на друга слепцы, калеки, блудницы, кликуши и прочий жалкий сброд, по праздникам густо заполнявший улицы и площади Стольного Города. — Одно твое слово, князь, и они прозреют и очистятся! — воскликнул Урсул. — Разве ты не хочешь счастья своему народу?
— Хочу, но какой ценой? Чем я заплачу тебе за это счастье?
— Ты станешь частью Вечности, князь! Моей Вечности! Бессмертие не такая уж страшная вещь, как ты думаешь.
— Бессмертие или вечная скорбь? — перебил Владигор.
Он стоял уже в двух шагах от подножия трона и крепко сжимал рукоять меча.
— Они неразделимы, — прошептал Урсул, склоняясь к нему, — и не держись ты за свою железку — все эти штучки здесь не работают. А насчет вечной скорби ты зря — пройдет время, и все забудется: Любава, Филимон, Светозор… Ты один будешь парить во Вселенной, а где-то там, далеко внизу, будут смиренно копошиться твои бесчисленные подданные! Я не думаю, что ты будешь скорбеть о них. Скорее ты будешь снисходительно усмехаться, глядя на их творения: нивы, здания, крепости, возведенные в слепой жажде уцелеть среди всеобщего хаоса… Соглашайся, князь! Неужели тебе так хочется остаться с ними?