Сергей Соколкин: Я по своему опыту могу сказать, что различаю свою поэзию и тексты песен. Настоящая поэзия предполагает серьезное углубленное чтение, обдумывание, сопереживание. Песенная поэзия — всегда балансирование на грани духовной пошлости. Если я буду говорить в песнях серьезные и умные вещи — народ просто ее не поймет. Любая песенная поэзия оперирует клише, стилистической пошлостью, банальщиной и штампами — чтобы всем было понятно…
Соответственно, вот всем и «было понятно», что «песенки Высоцкого» едва ли представляют нечто такое, о чем пишут диссертации или ломают копья в глубокомысленных обсуждениях критики и литературоведы.
Вообще тема литературных критиков, особенно из числа современников Высоцкого, очень непростая и болезненная. Думаю, Владимир Семенович вдоволь наслушался нелестных отзывов. Где его снисходительно величали кем угодно, только не профессиональным поэтом.
Марина Замотина: Визбора тоже только сейчас стали называть поэтом. А то, что раньше он писал, это тоже никого в литературном мире особо не волновало. Все эти ребята именовались бардами, авторами-исполнителями. Этакими «куплетистами», но никак не поэтами и не композиторами. Высоцкого тоже при жизни свысока называли самодеятельностью. То есть как актер — согласны: он профессионал! А с точки зрения литературы почему-то его упорно не хотели считать профессиональным поэтом. Помню, я всегда с этим не соглашалась и даже спорила в компаниях.
Прежде всего, думаю, тут присутствовали и определенный снобизм, и особая «профессиональная гордыня». Действительно: как так — поэтический пьедестал распределяют не маститые уважаемые критики из толстых литературных журналов, а простой народ?!
Валерий Хатюшин: В свое время критик Крымова определила Высоцкого как большого поэта весьма своеобразно. Не удержусь, приведу цитату: «На памяти моего поколения не было человека, на которого бы так откликнулась публика, как на Владимира Высоцкого. Так откликнулась, с таким доверием отнеслась, с такой любовью и печалью проводила бы с этой земли. Значит, он был поэт». То, что публика «ТАК не откликнулась, не отнеслась» и не проводила в последний путь с требуемым уровнем печали его современников: ни Рубцова, ни Кузнецова, ни Фатьянова, ни Тряпкина, ни Цыбина, ни Прасолова, ни Передреева, ни Примерова — ей ни о чем не говорит. Даже о таком выдающемся поэте, как Павел Васильев, тоже из предшественников. Возможно, по Крымовой, они просто не являлись поэтами в истинном значении этого слова. Публике, как говорится, виднее. Еще тогда, в 1988 году, я риторически воскликнул: давайте спросим публику, кто и что ей больше нравится, и на основании этого ответа представим народу правду о настоящей поэзии и перепишем заново учебники литературы.
…И снова вернемся к непримиримым ценителям «высокага штиля», что отказывали Высоцкому в заслуженном месте на поэтическом Олимпе. Как же так, — всю «поэтическую Табель о рангах» утверждают не литературоведы с научными степенями, из прославленных академических институтов, а переписывает «под себя» широкая публика?!
Дмитрий Дарин: Не могу забыть, как профессор Литинститута, довольно известный, в компании сказал как-то: «Высоцкий — поэт для черни!» Я вступил с ним в гневный спор. Меня это буквально возмутило, потому что я уже не в первый раз сталкивался с подобным мнением. От поэта, критика, литературоведа, профессионального литератора, преподавателя слышать это было особенно неприятно. Я не очень понимаю, когда Высоцкого называют «поэтом для черни», пишущим что-то на потребу публике. Поэт не может быть «для черни» или «для элиты». Поэт может быть только для Бога, а не для кого-то еще!
Думаю, что это некий злой поэтический рок преследовал Высоцкого — как при жизни, так и продолжает допекать поныне. Расхожий стереотип, родившийся на свет, вероятно, еще во времена ранних, блатных песен Высоцкого, оказался очень живуч. Любители «высокой поэзии» до сих пор испытывают некое предубеждение к Высоцкому именно как к автору стихотворных текстов. А потому — увы! — могут просто не удосужиться взглянуть на эти тексты чуть пристальнее.
Дмитрий Дарин: Помню, две дамы, большие ценительницы изящного слова, тоже стали что-то такое про «ограниченность» и «песенность» Высоцкого говорить. Я ничего им сразу не ответил, сделал вид, что пропустил мимо ушей. Через некоторое время прочитал им нараспев «Балладу о Любви»:
Но вспять безумцев не поворотить,
Они уже согласны заплатить
Любой ценой — и жизнью бы рискнули,
Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить
Волшебную невидимую нить,
Которую меж ними протянули…
В ответ дамы аж руками всплеснули: «Ой, как здорово! А кто это?» Я отвечаю: «Гений земли Русской!» Они, с воодушевлением: «Да мы и не сомневаемся! Просто гениально! А как фамилия автора?» Ну, я подождал, пока они там подумают, поспорят между собой, переберут варианты. «Это Высоцкий, Владимир Семенович!» — говорю им. Они так удивились, что вначале даже не поверили: «Хватит нас тут разыгрывать!» Так и хотелось добавить: «Вот те крест!»
Возможно, правы те, кто заявляет: гениальность автора — определяется не критиками и не узкими специалистами (музыковедами, литературоведами и прочими), а именно теми, для кого и предназначается произведение. То есть зрителями, слушателями, читателями.
Алексей Певчев: По поводу того, считать Высоцкого поэтом или нет, — дело каждого. Но есть же фраза: «Успех артиста определяет зритель». То есть не цензура, не критик, не охранник на входе в зал. То же самое и с поэтами. Интересно, найдется ли в период 70–80-х годов прошлого века в СССР поэт, цитируемый столь часто?
…Хотя внимание к мелочам, к деталям, к отдельным «шероховатостям» — возможно, тоже важно. Например, в узкой прослойке профессиональных исследователей. Для неких внутренних нужд академической науки. Ведь и самого Александра Сергеевича Пушкина порой обвиняют в том, что в отдельных его произведениях аж до сорока процентов рифм — отглагольные. (А в стихе 1825 года «Если жизнь тебя обманет…», например, и все семьдесят пять!)
…И что с того, что в наше время «абитуре», с подобным же результатом — ну, просто никак не преодолеть творческий конкурс в Литинститут?
Дмитрий Дарин: Начало двадцатого века. Василий Львов-Рогачевский — известный критик, литературовед, академик — пеняет молодому Есенину: «Как вы пишете, Сережа? Так нельзя писать!» Стихотворение знаменитое — «Запели тесаные дроги». А там: «Опять я теплой грустью болен от овсяного ветерка, и на известку колоколен невольно крестится рука». «Сережа, нельзя так писать! Крестятся рукой, а не рука крестится. И тем более, не на колокольню, и тем более не на известку, Сережа, а на иконы». Формально, может быть, он и прав, но это стремление разобрать на правильные винтики поэтические вещи — как-то удручает! Прочитайте это стихотворение вслух, и ни один человек, кто тонко чувствует поэзию, не задаст таких странных вопросов. Почему все эти критики думают, что они, зная, как будут звучать правильные морфологические формы от глагола — «лазить» или «лезть», — имеют право разобрать строфу гениального человека на составные части?
И все-таки, как бы там что ни говорили поклонники Поэта Высоцкого, именно так называемое профессиональное литературное сообщество определяло, кого считать поэтом, а кого — лишь самодеятельным автором. Пусть даже и весьма талантливым…
Константин Кедров: Высоцкий, конечно, никакой не поэт. Хотя песенник замечательный. Правда, он весь исключительно на интонации выезжает. Причем интонации-то у него всего две. Одна — рычащая, другая — ироническая. Ироническая — условно добрая, рычащая, достаточно энергично-сокрушительная. Это не Галич, где очень много всего, целый спектр.
Справедливости ради следует отметить, что Высоцкого не то чтобы не приняли в творческий союз (отклонили, завернули кандидатуру), а даже и не дали самой возможности попытать счастья. Увы, по условиям вступления — в те годы! — у Высоцкого даже не было шанса испытать творческую судьбу. Хотя бы потому, что его лишили шанса опубликовать две книги — что по условиям вступления являлось необходимым условием, наряду с рекомендациями.
Вячеслав Огрызко: Почему мы не увидели сборника со стихами Высоцкого в 70-е годы? И что бы изменилось, если бы эти в те годы сборники вышли? Думаю, если бы книга Высоцкого вышла в начале или хотя бы в середине 70-х годов, многое в его творческой судьбе сложилось бы иначе. Это не только продлило бы его творческую судьбу, но, возможно, сподвигло и на какие-то новые художественные открытия. Ведь Высоцкий был человек особого, артистического темперамента: ему нужна была обратная связь со своим читателем! Думаю, что после выхода книги он бы подвел черту под определенным творческим этапом, и это могло бы его побудить к каким-то новым творческим дерзостям — уже иного уровня, другого плана.
Тут сразу возникает вопрос: а что ему этот творческий союз, собственно, сдался? Не хватало признания? Увольте — только не это… Хотелось признания именно коллег по перу? Уже ближе…
Вячеслав Огрызко: Высоцкий рвался в Союз писателей не для материальных благ, как это делали практически все прочие. А для обретения некоего статуса — причем не для широкой публики: та и так его знала, любила, боготворила… Статус ему нужен был именно в кругах богемы: показать, что он признан профессионалом именно писательским сообществом! Но и здесь никто из его собратьев по перу не помог со вступлением, с выпуском книг: шли одни обещания, но дальше них — дело не двигалось.
И опять повторюсь: коллеги по поэтическому творчеству к Высоцкому относились (да и продолжают относиться) — несколько странно. Чаще всего — никак, настороженно или с явным непониманием!