Илья Рубинштейн: Очень часто рассказываемая история, как на дне рождения Галины Волчек встретились Высоцкий и Евтушенко. Последний за столом начал читать свои стихи. В результате через некоторое время картина выглядела так: в комнате с праздничным столом одиноко сидела Волчек, виновница торжества, рядом с ней Евтушенко, что продолжал упорно начитывать свои вирши. А остальные гости — были уже все на кухне: слушали Высоцкого, который пел свои песни под гитару. Хозяйке квартиры было просто неудобно оставить Евтушенко совсем одного — поэтому она продолжала обреченно выслушивать его декламации.
Даже если и предположить, что здесь много чего «додумали рассказчики» — все равно это уже ничего не меняет. Ведь обычный «обитатель» сборищ творческой богемы охотно верил в подобную историю! А какой ущерб это наносило творческому имиджу Евтушенко — даже трудно представить!
Илья Рубинштейн: В семидесятые годы среди интеллигенции даже ходила такая шутка: «Пока Евтушенко и Вознесенский спорили между собой, кто же из них «поэт номер один» в СССР — им стал Высоцкий!»
Что оставалось тем, кого незаслуженно (в их глазах) подвинули с поэтического пьедестала? Правильно, отзываться о победителе свысока, пренебрежительно — не замечая в упор его убедительное лидерство.
Сергей Жильцов: Коллеги по поэтическому цеху относились к Высоцкому подчеркнуто снисходительно. Ведь Вознесенский на полном серьезе писал: «Меньшого потеряли брата», а Евтушенко вообще посвятил стихи: «Володя, как жалко, тебя полюбили со стереомагами автомобили…» Даже Александр Иванов, знаменитый пародист, на апрельском концерте 1980 года сказал так: Окуджава — да, это поэт, а Высоцкий — ну, это просто какие-то незатейливые песенки. Но он потом, правда много позже, объяснял, что на тот момент ничего особо из текстов Высоцкого и не знал.
Про «стереомаги» — это я даже сам запомнил. Помню, еще в ранней юности прочитал это «посвящение». Был крайне удивлен… Там вообще содержались такие строчки, которые иначе, как желчью, и назвать-то трудно:
Торгаш тебя ставит в игрушечке-«Ладе»
Со шлюхой, измазанной в шоколаде,
И цедит, чтоб не задремать за рулем:
«А ну-ка Высоцкого мы крутанем!»
Вывод напрашивался сам собой: «настоящим», мол, поэтам внимает исключительно «почтенная публика», истинные ценители да носители высокой культуры. А вот Высоцкого слушают — ну, мол, сами понимаете, чего уж тут…
А ведь это стихотворение являло, по идее, некое посвящение на смерть коллеги. Увы, уход Высоцкого из жизни не изменил у «остающихся здравствовать поэтов» отношения к его творчеству. В лучшем случае — оно так и осталось пренебрежительным.
Константин Кедров: Сразу после смерти Высоцкого Юнна Мориц написала мне письмо: «Мне жаль этого Арлекина!» Оно до сих пор хранится у меня в архиве. Причем написано было это с некой уничижительной ноткой.
А некоторым коллегам-стихотворцам и этого, оказывается, было мало. Хотелось напоследок еще разок пнуть усопшего — да побольнее!
Сергей Жильцов: По интернету гуляет просто мерзейшая стихотворная пародия. Там первая строка: «Что от Высоцкого осталось». Махровая антисемитская поделка, там Высоцкий предстает агентом некой «мировой закулисы»:
Ему велели слогом бойким
Повсюду множить гниль и плесень
И черпать из любой помойки
Сюжеты ядовитых песен.
Увы, подобное отношение к более удачливому, к более талантливому представителю литературного мира (особенно, уж так сложилось, поэтического) известно давно. Обратные примеры — настолько редко встречаются, что мне так никто из респондентов и не привел ни одного!
Владимир Крупин: Знаете, когда мы говорим о поэте, то непременно нужно учитывать и чисто человеческие качества. Слаб человек: и гордыня, и тщеславие не обходит его стороной. Помните, есть знаменитые строчки: «У поэтов есть такой обычай — в круг сойдясь, оплевывать друг друга»? Я помню сам, не раз так было: когда в кампании — например, в поездке — садимся с писателями в купе, то тут же строжайше запрещаем читать свои стихи! Потому что проще изначально считать, что все — гении, Иначе — может и до мордобоя дело дойти!
Доводить дело до мордобоя — при жизни Высоцкого собратья по поэтическому цеху не решались. Побаивались… и не без оснований! Высоцкий очень хорошо был развит физически, с детства привык к дракам во дворах и подворотнях. У рафинированных эстетов, промышлявших изящной пиитикой, едва ли были хоть какие-то шансы в честном мужском поединке. А вот закулисные интриги… В этом Высоцкий был явно не силен! Поэтому-то и неизменно проигрывал.
В результате — начинаешь понимать, почему Высоцкого часто называют «внутренне одиноким». Мол, были у него приятели да коллеги (что порой пытались использовать популярность Высоцкого в каких-то своих целях). Но настоящих друзей, мол, не было. Ну или точнее: «практически не было».
Ирэна Высоцкая: У Володи не было практически друзей. Во всем его окружении чувствовалась просто какая-то дикая зависть! Единственный его настоящий друг — это Сева Абдулов. Я когда приходила к папе, смотрю: стоит машина Володи, а в ней — Сева Абдулов. Они даже приезжали к папе вместе. Я потом прочла небольшую статью, где Сева пишет о Володе. Там всего три столбца. Знаете, я подобной любви, подобного уважения, подобного понимания творца — больше ни у кого никогда не читала!
Но Всеволод Абдулов к литературному «фронту» не принадлежал. Увы, в плане коллег-литераторов мне так и не назвали ни единой фамилии, носителя которой можно было бы назвать именно «другом» Высоцкого! Того, кто бы порадовался, а не позавидовал его успехам!
Михаил Айвазян: Зависть — злобная, порой просто жуткая! — в литературном цехе, в общем-то, была всегда! И вряд ли когда-то настанет ситуация, когда она исчезнет. Тут можно сослаться на поэта Николая Глазкова, с которым я был очень хорошо знаком. Он считал, что в литературной среде именно мнительность и зависть являются определяющими факторами в любых отношениях. Вспомним его строки:
По небу летают рыбы,
На солнце бывают пятна;
Поэты дружить могли бы,
Но мнительны невероятно.
Увы, думаю, что и поныне мнительность и зависть — главные факторы общения среди литераторов! Но тут еще, уверен, отношение к Высоцкому со стороны современников, коллег по поэтическому цеху можно охарактеризовать как искреннее непонимание его значения для литературы. Хотя особая творческая мнительность — гораздо более мощный фактор. Ведь и Евтушенко, и Ахмадулина, и Вознесенский, которых я очень хорошо знал, и все остальные — они легко могли дать, например, рекомендации к вступлению в творческий союз другим людям, гораздо менее талантливым, чем Высоцкий. А тут они понимали, что у их коллеги — и так огромная, просто нереальная популярность в народе! Конечно, она в них вызывала мнительность: еще, мол, ему и в Союз писателей — этот элитарный клуб для избранных — теперь вступить?! Он, мол, и так ездит на «Мерседесе» да каждые полгода летает в Париж!
Ох уж эти «парижи да мерседесы»! Кто-то пытался цепляться к отдельным строчкам, выдергивал какие-то фрагменты из контекста, обвинял в безвкусице и даже в «быдлячестве». Но, как это ни странно, чаще всего обвиняли именно в некоей «разгульной жизни». Видимо, завидовали больше не вдохновенным поэтическим строкам поэта Высоцкого, а тому, как он эти строки сумел «конвертировать» во вполне осязаемые жизненные блага.
Николай Бурляев: Многие завидовали Высоцкому не только в плане народной популярности. Но даже и по чисто бытовым обстоятельствам: мол, у него и жена красивейшая, всемирно известная француженка. И за границу он «катается», когда захочет, и «Мерседес» он имеет, и денег без счета — вот ведь, «сумел же устроиться!»
Изнанку этой «успешной устроенности» почему-то мало кто видел. Скорее — просто не хотели, упорно не замечали. Чисто внешние эффекты перевешивали в воспаленном завистливом сознании все остальное.
Александр Цуркан: Высоцкий был великий труженик: у него же в год было до 250 концертов, на каждом из которых он полностью выкладывался! А сколько съемок, репетиций, спектаклей! И к этому всему — он же еще и постоянно писал. Это же бессонные ночи! Если на одного человека «положить» то, что Высоцкий сделал, то он к двадцати годам умер бы уже! Но кое-кто упорно припоминает ему «Мерседес» и кожаные курточки. Это все зависть — обыкновенная, банальная, филистерская, мелкая, позорная.
Благо простые слушатели, зрители и читатели воспринимали (в отличие от коллег: литераторов, певцов да актеров) Высоцкого совсем по-другому.
Дмитрий Дарин: Можно спросить у людей, что стояли в очереди на Ваганьково, стремясь проводить любимого поэта в последний путь — а это десятки, даже сотни тысяч людей! — они о «Мерседесе» Высоцкого много говорили? О пьянках, о бабах его они много говорили — когда стояли, прощаясь, на солнцепеке? Я думаю, они говорили о литературе, о русской нашей жизни. И о нем самом, вспоминая его великие строчки. Если ты стоишь и обсуждаешь его баб и машины — тебе в этой очереди просто делать нечего! В ней не разговаривают обо всем этом. А вот кто в эти очереди не встает, кто не видит в Высоцком гения, а только лишь скандальную фигуру да поставщика сплетен, для них могу сказать только одно — завидуйте молча!
Возможно, именно в следствие подобной позиции — и не иссякает до сих пор поток поклонников Великого барда на Ваганьково!..