овавшее за скандалом с Banca Romana, подстегнуло запуск различных производств – благодаря доступным долгосрочным инвестициям. В то же время итальянская энергетика компенсировала недостаток в стране угля с помощью carbone bianco, «белого угля» – электричества, вырабатываемого гидроэлектростанциями в Альпах типа Bertini, строительство которой было закончено в 1898 г. в Корнате д’Адда, в 30 км к северо-востоку от Милана. Самая мощная в Европе, она питала (в том числе) фонари и трамваи на улицах Милана, а также 2800 ламп в театре Ла Скала. К 1905 г. страна уже была европейским лидером в гидроэнергетике. Как выразился один восторженный политик в том же году, электричество открывает перед Италией «новые грандиозные горизонты» [12].
Об этой новой Италии – с электричеством и автомобилями – особенно громко прокричал в своих патетических виршах поэт Филиппо Маринетти, ставший лидером авангардного художественного движения «футуризм». Среди названий его произведений встречаются такие перлы: Elettricità Sessuale («Сексуальное электричество»), Lussuria-Velocità («Вожделение-скорость») и Poupées Électriques («Электрические куклы»). Манифест футуризма, написанный Маринетти в 1909 г., славит «власть божественного Электрического Света» и вдохновенно чествует «гоночную машину, капот которой, как огнедышащие змеи, украшают большие трубы» [13]. Этот текст – «Манифест жгучего всепоглощающего насилия» – неистовый, провокационный гимн, приветствующий опасность, отвагу, прогресс, динамику и скорость, воплощением которых является «человек за рулем». Современный мир нужно воспевать во всей его яростной быстроте, а прошлое следует неистово отвергать – так что библиотеки должны быть сожжены, а античные монументы разрушены. Маринетти и его друзья призывали к революции в искусстве, которая бы включала и картины из современной жизни, и визуальный стиль, использующий искажения, силовые линии и агрессивные цвета – чтобы отражать безумное напряжение современного мира. Движение намеревалось изменить мысль и поведение человека: как люди пишут, одеваются, танцуют, ставят пьесы и снимают кино, как исполняют музыку. Должна была даже появиться «футуристическая кухня» с большим количеством консервантов, переработанных продуктов, с применением различных кухонных гаджетов и массовым производством (невероятно точное предсказание пищи будущего).
В качестве направления в искусстве футуризм, возможно, был достаточно безобиден, и некоторые друзья Маринетти, особенно скульптор Умберто Боччони в таких работах, как «Уникальные формы непрерывности в пространстве» – искаженная фигура человека, словно продирающегося через яростный бронзовый вихрь, – создали настоящие бриллианты. Но у Маринетти также имелась и политическая повестка. Одна из целей футуризма была откровенно националистической: возвеличивание Италии и возвращение ее былой славы. А былой славы, согласно манифесту, Италия могла добиться с помощью экстремистских проявлений современной индустриальной, механизированной жестокости. В своем манифесте основатель футуризма писал: «Мы будем восхвалять войну – единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушительные действия освободителей, прекрасные идеи, за которые не жалко умереть».
Не только Маринетти призывал к войне. В 1910 г. во Флоренции собралась группа интеллектуалов и основала Associazione Nazionalista Italiana, целью которой было усиление власти Италии и укрепление ее престижа на мировой арене. Многие члены организации являлись «ирредентистами», ратовавшими за расширение границ страны и включение в ее состав регионов с большим итальянским населением – так называемых terre irredente («неосвобожденные земли»): например, Истрии, Далмации и Южного Тироля, находившихся под юрисдикцией Австрии. Вскоре начали возникать другие организации подобного толка, с названиями вроде La Grande Italia (в Милане) и Italia Nostra (в Турине). Националистические чувства подстегивались литературными произведениями – вроде пьесы La Nave («Корабль») Габриэле Д’Аннунцио: история о том, как в VI в. венецианцы сбрасывают с себя иго Византии, явно перекликалась с реалиями современности. Впервые поставленная в Риме в 1908 г., она заслужила не меньше внимания и аплодисментов за образ Италии, обретающей контроль над Адриатикой и Средиземноморьем, чем за сцену, в которой исполнительница главной женской роли показывала стриптиз и танцевала нагишом.
В середине июня 1914 г. Д’Аннунцио плакался французскому послу о текущем положении дел в Италии. «Гений латинян никогда еще не падал так низко», – восклицал он, объясняя, что итальянцы растеряли все свои героические добродетели. Однако и для Д’Аннунцио, и для Маринетти имелось решение: «Война, национальная война, – последняя надежда на спасение. Только через войну народы, обращенные в грубую скотину, могут остановить свое падение» [14]. Д’Аннунцио, Маринетти и прочие националисты очень скоро получат то, о чем мечтают.
Италия не вступила в Великую войну сразу же, когда, по известному выражению сэра Эдварда Грея, лампочки «по всей Европе» стали выключаться. Она была частью Тройственного союза с Германией и Австро-Венгрией с 1882 г. И, однако, объявила о нейтралитете, когда в 1914 г. австрийцы вступили в войну с Антантой (союз Франции, Британии и России). Итальянское правительство подчеркнуло, что Австрия не только выступала агрессором, но и не уведомила своих итальянских союзников перед объявлением войны Сербии, что лишало пакт всякой юридической силы. В последующие недели и месяцы было много волнений и дебатов, пока националисты и сторонники интервенции призывали Италию вступить в войну – не на стороне Тройственного союза, а (чтобы «вернуть» свои «потерянные» территории) против Австрии.
Итальянское же правительство предпочитало наблюдать за происходящим со стороны, не в последнюю очередь из-за недавней военной авантюры, не принесшей однозначного успеха. После Объединения Италия вошла в эксклюзивный клуб «Великих держав», включавший Британию, Францию, Германию и Австро-Венгрию. Однако, как отметил один историк, ее шаткая национальная целостность, экономическая неустойчивость и отсутствие как индустриальной, так и военной мощи делали страну «наименее великой из великих держав» [15]. Дабы поддерживать этот сомнительный статус на мировой арене, Италия проводила политику дипломатических уверток и периодических попыток колониальной экспансии. Причем последнее явно выходило за рамки ее ограниченных возможностей, что со всей очевидностью продемонстрировали злополучные приключения итальянцев на Африканском Роге. Но в 1911 г., в пятидесятую годовщину Объединения, казалось, пришло время для агрессивных вылазок на чужие земли.
В сентябре того года итальянские экспедиционные войска вторглись в Ливию – отчасти чтобы пресечь притязания Франции на Северную Африку и контроль над Средиземноморьем. А отчасти (как с поразительной откровенностью признался один политик) – чтобы отомстить за «позорную историю» порабощения Италии иностранными государствами, одержав «мужественную победу народа над врагом – неважно каким» [16].
Оккупанты, количество которых в итоге достигло 100 000, отбили у османских турок Триполи, Бенгази и Хомс, а в ноябре 1911 г. король Виктор Эммануил III объявил об образовании «Итальянской Триполитании» и «Итальянской Киренаики». Один итальянский писатель бурно радовался: «Мы больше не “ничто”: мы древний народ, вновь обретший молодость и силу. Мы великая нация» [17]. Однако итальянцы существенно переоценили степень поддержки их интервенции местными жителями, и вскоре им пришлось биться уже не с османами – с которыми они в октябре 1912 г. подписали мирный договор, – а с коренным арабским населением. Пытаясь установить контроль над непокорной африканской колонией, Италия увязнет в этой войне на долгие десятилетия.
Кстати, Италия территориально выиграла от Франко-австрийской войны 1859 г. и Австро-прусской войны 1866 г. В начале 1915 г. премьер-министр Антонио Саландра и министр иностранных дел Сидней Соннино самостоятельно решили, что для расширения своих границ в той же оппортунистической манере Италии необходимо выбрать, с кем быть в этом новом европейском конфликте. Они провели переговоры с каждой из противоборствующих сторон в обстановке такой строжайшей секретности, что о них ничего не знали ни парламент, ни король. В итоге в апреле 1915 г., встав на сторону Антанты, эти двое подписали Лондонский мирный договор – секретный пакт, с помощью которого британцы и французы будут мучить своего нового союзника, суля ему в перспективе «неосвобожденные» территории Южного Тироля, Трентино, Триеста, Истрии и большой части Далмации. Когда условия договора были обнародованы и Италия официально объявила войну Австрии, Саландра рассказал в зажигательной речи на Капитолийском холме, что война предоставляет шанс решить «благородную задачу достижения идеала великой Италии, которого не смогли добиться герои Рисорджименто» [18]. На кону стояли и отнятые у Италии земли, и ее попранная честь.
Эти амбиции трагически рухнули осенью 1917 г. в битве при Капоретто (сегодняшний Кобарид в Словении, около 80 км к северу от Триеста). Если траншеи Западного фронта рыли на зеленых полях Франции и Бельгии, то итальянцам пришлось биться с австрийцами на плато Карст – в разлохмаченной гористой местности с зазубринами скал, с пещерами, провалами, опасными дорогами. Чем дольше длилась война, тем чаще попадались разбитые деревни. И повсюду был неистребимый запах разлагавшихся трупов. Долина реки Изонцо, прогрызшей себе путь через Юлийские Альпы, предоставляла Италии хороший шанс для наступательного прорыва на австрийские территории. Однако они добились лишь ограниченного успеха в одиннадцати сражениях, а в октябре 1917 г. австрийцы предприняли массированное контрнаступление при поддержке немецких штурмовиков с огнеметами и химическим оружием. Итальянские войска были вынуждены спешно отступать, начались хаос и паника. Потери были колоссальными: 40 000 убитых и 300 000 взятых в плен, еще 350 000 солдат просто дезертировали. Позор поражения усугубили мародерство и вандализм, учиненные отступавшими через городки и деревни Северо-Восточной Италии солдатами. Местные жители называли их camorristi (то есть мафиози) за грабежи (и, без сомнений, за то, что многие из этих убегающих новобранцев были крестьянами с Юга). Слово «Капоретто» вскоре сделалось символом некомпетентности, трусости, отступления и поражения. Спустя 12 лет этот катастрофический эпизод так беспощадно описал в романе «Прощай, оружие!» Хемингуэй, что книгу запретили в Италии – такое неудобное напоминание могло подорвать моральный дух итальянского народа.