Я ничего не расслышала. Просто не в силах была сдвинуться с места, лишь сидела неподвижно, сверля взглядом дверь, словно пыталась проделать в дереве дыры и последовать во тьму за Сайаном и Кристосом.
Аннетт принесла мне чай. Я отодвинула его в сторону.
– Выпей, – мягко, но решительно велела она. – Позже ты скажешь мне спасибо.
Прозвучало как-то странно, но когда я осушила чашку, поняла, что веки закрываются сами по себе.
Я засыпала и просыпалась в каком-то странном оцепенении – то в бархатной тьме, то в проблесках дневного света, затем вновь уплывала в сумерки, теряя счет времени. Когда я наконец очнулась окончательно, моя рука покоилась под головой, а в окно смотрело солнце.
Но даже в его ласковом свете, заливающем комнату, пробуждение оказалось жестоким, поскольку проснулась и память. Я лежала не в нашей с Теодором спальне – Виола и Аннет проявили достаточно сообразительности и не допустили подобной ошибки. Однако его присутствие ощущалось и здесь. Эту мебель выбирал Теодор, и голубовато-серый цвет стен, и картину с изображением тропических растений, что висела напротив кровати.
Я без слов захрипела от муки, заглушая крик подушкой. Наволочка пахла любимым мылом Теодора.
Мои стоны оказались не такими уж тихими, как я надеялась, потому что через несколько минут в комнату осторожно вошел Кристос. Я уставилась на него, должно быть, являя собой жуткое зрелище – безумная женщина с покрасневшими глазами. В груди теснился страх.
– Долго я спала?
– Два дня, – проронил Кристос. – Аннетт хотела избавить тебя от потрясения и добавила в ромашковый чай настой мака. Старый морской трюк.
– Если кто-то из вас когда-нибудь снова накачает меня этой отравой, я… – Я обнаружила, что даже не всерьез не способна произнести слово «убью».
– Обязательно ей передам.
Я молчала, боясь спросить и услышать ответ, но наконец не сдержалась:
– Что вы сделали?
– Мы взяли Нико под стражу, – рассказал Кристос. – Кое-кто из его дружков хотел с нами сцепиться, но Сайан довольно быстро их переубедил. Похоже, сторонников у Нико почти не осталось.
– Его арестовали?
– Конечно. Нико должен предстать перед судом. При всем том он ничего не отрицает. Говорит, мол, необходимо было избавить страну от влияния аристократишек и ведьм. – Кристос присел на край моей постели. – Необходимо. Ненавижу это проклятое слово. Оно означает совсем не то, что подразумевают такие, как Нико.
Я уставилась на картину с цветущим садом. Цвета словно перетекали друг в друга – это на глазах у меня выступили слезы.
– Я боялась, что вы сами привели приговор в исполнение. Что я проснусь и обнаружу, что в городе идет гражданская война. И все же… суд тоже может расколоть нас.
– Мы это переживем. Проведем процедуру надлежащим образом. Закон для всех един…
Кристос осекся, и я догадалась, о чем он подумал: именно это и сказал бы Теодор.
Я закрыла глаза.
– Хочу его убить.
– Если тебя утешит, то же самое он думает о тебе. Вот дерьмо! – выругался Кристос. – Прости, сейчас не время для шуток.
– Он уже говорил мне это, – вздохнула я.
– Должно быть, Нико хотел подкараулить вас вместе. Когда мы его задержали, при себе у него было несколько пистолетов. Нико тебе не доверял. Он убежден, что это ты подстроила избрание Теодора и специально пригласила монашек. Я… – Кристос запнулся и промокнул глаза. – Если бы он убил и тебя, я бы не пережил… Не знаю, что бы со мной было. Извини. У тебя время траура, а я пристаю со своими проблемами.
– Прежде мы не очень-то соблюдали старые традиции, – отозвалась я. – Некогда предаваться скорби, слишком многое предстоит сделать.
– Только не тебе. Ты никому ничего не должна. Это твое право.
Меня не волновали традиции, права или другие причины, по которым мне было необходимо запереться в гостевой комнате дома моего мертвого несостоявшегося мужа. Я знала одно – что не могу представить, как встаю, одеваюсь и выхожу на улицу в мир, где больше нет любимого. Я была еще не готова. Я перекроила всю свою жизнь, чтобы вписать в нее Теодора, распорола старые швы и впустила его туда, а теперь там осталось слишком много места. Моя жизнь больше не подходила мне, и я не знала, как снова встать на ноги.
Я долго молчала, и брат тоже не пытался заговорить.
– Кристос… – наконец позвала я.
– Что?
– Я не хочу больше здесь оставаться.
Он не задал ни одного вопроса.
– Я найду другое место.
– Попроси Алису побыть со мной. И, возможно, еще Эмми.
Кристос кивнул и оставил меня в тишине.
Когда на следующее утро я спустилась вниз, в гостиной сидела Алиса и вязала.
– Я приготовила чай, – просто сказала она, словно всю жизнь жила в этом особняке. – Твой брат пошел нанять носильщиков, чтобы помочь с переездом в новый дом.
– Так быстро?
Алиса встряхнула вязание, намотала его на клубок пряжи и проткнула спицами. Это оказался чулок.
– Он нашел реквизированный дом – милое место с окнами на реку. Идеально подходит для правителя. Там в ряд стоят три особняка, довольно близко к центру города, удобно добираться на службу.
– Тогда они понадобятся правителям…
– Ах да, ты же не знаешь… – Алиса помолчала. – Твой брат стал одним из них.
– Кристос! Но он же отказался.
– Да, но… – Алиса прочистила горло и деликатно продолжила: – После случившегося два места остались незанятыми, и Совет обратился к Кристосу с просьбой пересмотреть решение. Чтобы хотя бы один из первых командующих армией стал правителем новой Республики.
– Ясно. – Я вспыхнула от гнева на Нико. Это место принадлежало Теодору! Какая злая несправедливость. Нико отнял Теодора не только у меня, но и у всей Галатии. – Думаю, я не откажусь от чая.
66
Всего лишь за месяц Алиса умудрилась раздобыть разрешение на открытие моего бывшего ателье. Сначала она хотела его вернуть, но я наотрез отказалась. По всем законам – моральным и юридическим – оно принадлежало ей. Я задумалась, не заняться ли снова торговлей, но вскоре поняла, что это будет навевать воспоминания. Даже в новом магазине, новом помещении и с новыми товарами меня будет преследовать прежняя жизнь.
Алиса переехала в квартиру над ателье, гордясь своим бизнесом и тем, что дала матери хороший дом.
Я же не хотела выходить из комнат, которые мне отвели в особняке брата. В городе каждый закоулок, каждая кофейня и таверна пестрели листовками, что бешеными тиражами печатали столичные типографии, со сплетнями о процессе над Нико Отни. Доказательства были неопровержимы, но политическая драма потрясла граждан Республики. Нико поддерживали несколько верных соратников, однако убийство не произвело того эффекта, на который он рассчитывал.
Нико мог и раньше догадаться об этом. Из сплетен, которых я не сумела избежать, стало ясно – больше никто из Красных колпаков не захотел брать оружие в свои руки.
– Вот это было представление, – заявил Сайан, когда мы ужинали у меня в гостиной. Нико в тот вечер давал показания. – Прямо серафская опера! Столько страстных речей, объясняющих, почему кровопролитие явилось благом, а оружие – другом.
– Ты говорил, мне понравится серафская опера, – заметила я, гоняя по тарелке ярко-красную редиску. Та оставляла на белом фарфоре розовые пятна. – Так ты туда никого не заманишь.
– В оперу ходят не из-за сюжетов, – ответил Сайан. – Музыка способна вдохнуть жизнь даже в самые скучные истории. Должно быть, Отни так и видел себя поющим арию, однако его словам недоставало определенного… правдоподобия.
– Думаешь, он врал?
– Едва ли. Думаю, он так сильно поверил в свое вранье, что стал считать его правдой. Что выходец из благородной семьи не способен возглавить новую Галатию. – Сайан замолчал и отложил приборы, аккуратно устроив их на краю тарелки. – Присяжные его не оправдают.
Значит, Нико приговорят к повешению. Умрет еще один человек. Галатинская гражданская война снова наносит удар. Пусть приговор справедлив, и Нико заслужил казнь, думать об очередной смерти было невыносимо. Я отодвинула тарелку.
– Пожалуйста, не будем больше говорить об этом.
Сайан тут же увлек меня занимательной беседой, которая наверняка пользовалась бы успехом в «Крольчатнике», хотя я никогда не призналась бы в подобном. Серафец достал из кармана набор серебряных игральных костей, обучил меня простой игре на деньги и развлекал до позднего вечера. О присяжных и повешении я и думать забыла.
На следующий день я принялась шить новое платье из ткани, которую оставил для меня Кристос. Я почти закончила лиф, когда во второй половине дня подумала, что, должно быть, жюри уже огласило решение.
Встречая у порога Кристоса, я с первого взгляда поняла – ему даже не потребовалось ничего говорить, так болезненно напряжен был брат, – что Нико признали виновным.
В город наконец приехала Пенни. Она порхала по дому, нося у груди все еще безымянного младенца в аккуратно спеленутом коконе, изо всех сил стараясь сделать помещения как можно уютнее. Грандиозный особняк в классическом галатинском стиле был огромен. Ни Пенни, ни Кристосу, ни даже мне никогда не доводилось жить в таких больших домах. Однако и он тоже стал жертвой войны. На всех трех этажах почти отсутствовала мебель, портьеры давно сорвали из-за ткани, а в нескольких комнатах роскошные деревянные полы и стены, обитые шелком, были испещрены отметинами когтей и всевозможными пятнами – внутрь однажды пробралась стая бездомных собак.
Ворча и дружески подшучивая, Пенни заставляла меня ей помогать. Я не сказала ей, что согласилась покинуть свои комнаты лишь потому, что мне стало стыдно наблюдать, как она пытается обдирать со стен обои и полировать полы, одновременно приглядывая за младенцем.
– Любопытно, кто здесь жил, – гадала Пенни, пока мы срывали со стены испорченный шелк.
Она с трудом держалась на стремянке, но спускаться на пол отказывалась. Младенец крепко спал в корзине неподалеку.