— Исполню все, что велел, — уходя, низко поклонился Вельвед.
Друид проводил его взглядом. Кажется, Истома Мозгляк присоветовал ему неплохого помощника — умного, хитрого и, похоже, верного. Впрочем, никогда не стоит слишком доверять людям.
Март-протальник выдался хмурый. То, бывало, с утра выглянет ласковое солнышко, позолотит крыши, а к обеду, глянь, — и уже затянула небо серая хмарь, посыпался мокрый снежок с дождиком, засвистел ветер, бросая в лица прохожих мокрые льдинки, а к вечеру — раз — и тишина, безветрие, и ясное звездное небо с полной золотистой луною. Такой вот март выпал.
Таким вот звездным вечером, почти что уже ночью, девки пряли в горнице, что на постоялом дворе Зверина. Две подружки-хохотушки — Любима и рыжая смешливая Речка, на которую посмотришь — волей-неволею улыбнешься — до чего задорница девка: улыбчивая, яркая, словно пылающее закатом солнце, а уж веснушек — больше, чем колосков в поле!
— Ну, вот, — поправив веретено, продолжала рассказывать Речка. — А другой волхв там — совсем молодой парень, ну, как наш Порубор, даже, может, и помоложе…
— Да помоложе-то — уж совсем дите! — не выдержав, фыркнула Любима.
— А красивый какой, — не слушая ее, мечтательно говорила Речка. — Темненький, но не как Пору-бор, а чуть посветлее, волосы длинные, мягкие, узким ремешочком связаны, глаза нездешние, светлые… Велимором кличут.
— Ты за пряжей-то следи, Речка! — нагнувшись, Любима подняла уроненную подружкой прялку, красивую, с резным изображением солнышка и русалок.
Речка вздохнула и вдруг подсела к подруге близко-близко, заглянула в глаза:
— Любима, а вот скажи без утайки — красивая я… или так, не очень?
— Тьфу ты, — рассмеявшись, Любима обняла подругу. — Ну, конечно, красивая, Реченька, о чем говорить-то? А тебе, видно, понравился тот молодой волхв, о котором рассказываешь, ну, признайся!
Речка зарделась. Круглые щеки ее покраснели и напоминали два наливных августовских яблока. Посмотрев на подружку, Любима снова не выдержала — рассмеялась, да и кто другой выдержал бы, слишком уж смешная была девчонка.
— А мне Ярил нравится, — погладив Речку по волосам, призналась Любима. — Да вот только не хочет батюшка отпускать за него, голь-шмоль, говорит, ни богатства у него, ни представительности. Ну, да богатство дело наживное… Много чего замыслил Ярил, глядишь, что и выйдет — ума-то ему не занимать, ну, да ты и сама знаешь.
— Знаю, — кивнул Речка и, замолчав, принялась сучить пряжу. На губах ее играла мечтательная улыбка.
— Вот, с Порубором в дальнюю дорожку ушли, к Роси-реке, местечко под дворище присматривать, — тихо говорила про суженого Любима. — Скоро уже и вернуться должны, чай, присмотрели.
— А Порубор, что ж, не присмотрел еще себе невесту? — отвлеклась от своих мыслей Речка.
Любима отмахнулась:
— Да рановато ему еще.
— Чего ж рановато? Парень красивый, видный.
— Серьезный он слишком, — пожаловалась Любима. — Сама знаешь, девы таких не очень-то любят. Так, верно, и проживет в бобылях, коли не попадется такая, что силком скрутит.
— Ой, а к нам на волхвование много всяких дев ходит! — всплеснув руками, поведала Речка. — И Самвина, кузнеца Панфила дочка, и Радислава с Подола, и многие… Слушай-ка, а давай и ты сходишь! Увидишь, как весело. В пятницу вечерком и пойдем.
— Не выйдет в пятницу-то, — с видимым сожалением отозвалась Любима. — Батюшка не отпустит, в пятницу вечером да в субботу самая работа, народу много — купцы на торжище приедут, людины… Вот если б как-нибудь днем.
Речка расхохоталась вдруг, показывая крупные ослепительно белые зубы:
— Так завтра мы как раз днем собираемся. Не все, правда… Пойдем, а?
— А и сходить, что ли? — Любима задумалась. — Все равно, когда еще Ярил с Порубором вернутся. И чего днями дома сидеть?
— Верно. Так пойдешь?
— Инда пойдем завтра, — наконец решилась Любима. — И в самом-то деле!
Назавтра нарядились девки. Речка — в белую, с вышивкою, рубаху, поверх — варяжский сарафан, темно-синий, сборчатый, заколотый двумя бронзовыми фибулами, начищенными так, что больно глазам, и не скажешь, что бронзовые, — золотые, как есть золотые! Поверх этой одежки накинула шубку бобровую, желтым немецким сукном крытую, на ноги постолы кожаные, обмотки белые, льняные, узким золоченым ремешком перевитые, — ух и дева-краса, пухленькая, толстощекая, а в шубке-то этой еще и шире, чем есть, казалась. Смешная! Любима тоже с утра принарядилась, очаг затопив да слуг пошпыняв для порядку, — видя такое усердие, дедко Зверин уступил, отпустил днем на прогулку, строго-настрого наказав, чтоб ужо к вечеру возвернулась. Еле дождалась подружку дева, все по двору бегала, в ворота выглядывала. А уж Речка-то издали еще рукой замахала, бежала — подпрыгивала:
— Ну, что, отпустил батюшка?
— Отпустил, — обняла подружку Любима. — Сказал, хоть до темноты гулять можно. Ну, идем, что ли?
— Идем! Ух, и красива ж ты, Любимка! — Речка беззлобно ущипнула подружку за бок. Любима засмеялась. И в самом деле, по улице шли — парни встречные шеи свернули. Еще бы! Этакая-то краса — Любима. Волосы воронова крыла из-под шапки бобровой по плечам распущены — старухи пусть плюются, а молодые завидуют. Зеленая туника — узкая шерстяная, до самых пят, поверх — небрежно плащик наброшен, не бобровый, беличий, ветер распахнет полы — вся фигурка видна, вот и посворачивали головы парни, поразевали рты, а кто и в лужу свалился.
— Эй, девы, орешками угостить? — это уж на Подоле, в виду Градка, повстречался молодой парень. Подружки переглянулись, отнекиваться не стали, подставили ладошки:
— Ну, угости.
Парень насыпал орехов, заглянул в глаза Любиме:
— Как хоть звать-то тебя, дева?
— Пафнония, ромейского гостя женка.
— Ой, врешь, поди?
— Да ладно, не верь!
Со смехом девчонки пошли дальше. А солнце, переменчивое весеннее солнце, так и сияло, выпорхнув из-за облачка, снег таял, и в лужах отражалось голубое небо. Мимо проскакал отряд гридей — в кольчугах, на сытых конях, с красными, обитыми по крагам медью щитами. Гриди тоже свернули шеи, а кое-кто и помахал девкам, невзначай пустив коня в лужу.
— Вот ведь, обрызгали, змеи! — погрозила им кулаком Речка.
— Да не сердись ты, день-то какой хороший сегодня!
— И вправду…
— Ну, где твое капище? Небось, за тридевять земель, на Щековице?
— А вот и не угадала! На Подоле, только ближе к Глубочице.
— Тоже не близехонько. Говоришь, весело там?
— Да уж, не грустно.
На самом краю Подола, в березовой рощице, уже собрался народ — все больше молодые девчонки и парни. Посреди небольшой вытоптанной полянки был вкопан украшенный ленточками идол — похоже, Перун, рядом с ним кругом стояли идолы поменьше. Двое одетых в длинные балахоны волхвов — высокий носатый и пухленький, с круглым лицом — периодически воздевая руки к небу, неспешно прохаживались рядом с идолами и что-то вполголоса напевали. Молодежь переговаривалась и смеялась. Кто-то окликнул Речку, та обернулась, помахала рукою…
— Вельвед! — вдруг пролетел в толпе шепоток. — Вельвед-волхв.
Все расступились, давая дорогу приехавшему на гнедом коне волхву — бровастому, морщинистому, с темными, глубоко посаженными глазками-щелочками. В пегую бороду жреца были вплетены алые ленточки. Опираясь на посох с позолоченным навершьем в виде человеческого черепа, Вельвед важно прошествовал к идолам. За ним поспешал красивый юноша, темноволосый и светлоглазый, с большим белым петухом под мышкой.
— Это и есть твой любимчик? — обернулась к подружке Любима. — Красив, ничего не скажешь.
— Велимор-волхв, — тихо пояснила Речка. — Самый молодой из всех. Смотри, что дальше будет. Сам Вельвед здесь — кудесник изрядный.
Любима с любопытством вытянула шею. Бровастый Вельвед, дойдя наконец до главного идола, повернулся и три раза ударил посохом в снег. Собравшиеся притихли.
— Злые вести принес я вам, люди, — громко возвестил волхв. — Вчера на Подоле родился двухголовый козленок, а еще раньше — телятя о трех главах. Не к добру то, люди, ой, не к добру. Чую, дуют над Киевом черные ветра, шевелят под снегом траву-одолень, задувают под крыши. Зло, зло летит над вашими головами, бойтесь же и паситеся! И травень месяц стоит — видите? — то дождь, то солнце ясное, а то ветра буранные. Никогда такого не было, нынче — есть. Смерть, смерть крыла свои черные растопырила, чуя я ее, чую…
Отбросив в сторону посох, Вельвед упал лицом в снег, завыл, раздирая в кровь щеки:
— Горе нам, горе!
— Горе нам! Горе! — эхом подхватили волхвы. В толпе кто-то завизжал, кто-то заплакал.
— Не бойтеся, люди, — вдруг вскочил на ноги Вельвед. Звякнуло на его морщинистой шее ожерелье из золотых черепов. — Боги хотят жертвы! И будут милостивы, если мы будем их чтить… — Он обернулся к отроку, и тот с поклоном передал ему трепыхающегося белого петуха.
Вельвед вытащил из-за пояса нож:
— Прими же, Перун, нашу жертву!
Отрубленная петушиная голова упала в снег, кровь брызнула прямо на идола. Волхвы — и снова кто-то в толпе — громко запели:
Славься, славься, Перун-громовержец!
Славься, славься!
— Славься, славься! — подхватили в толпе, кто-то опять завизжал. Собравшиеся, по знаку волхвов, обряди друг друга за плечи и, ритмично покачиваясь, продолжали петь, все громче и громче:
Славься, славься!
Славься…
Казалось, в небе померкло солнце и весенний день превратился в темный осенний вечер. Не было уже видно ни ясного голубого неба, ни белых веселых облачков, ни березок — один лишь ритмичный мотив:
— Славься, славься!
Вдруг главный жрец, размахнувшись, стукнул порохом по березе. Все замолкли, волхвы — и многие из собравшихся — с рыданиями повалились в снег, терзая себе ногтями лица.
Речка, поглядев вокруг пустыми глазами, тоже сдел