Он прислонил метлу к кровати и зашел сбоку, вытянув одну руку. Нащупал край простыни и откинул ее, обнажив худое скрюченное тело, напоминавшее куклу. Под простыней лежал голый мальчик.
Опираясь одной рукой о матрас, санитар просунул другую руку мальчику между колен. Пришло время поразвлечься.
Вскоре зашевелился юноша на кровати рядом с Мишлен. Из темноты стали доноситься шорохи. Отзывалось каждое тело на каждой кровати, словно невидимым проводом они были подключены к одному и тому же кошмару. Откуда-то донесся тихий стон, в котором было что-то звериное.
Стон перешел в жалобный вой невыносимой муки. Мишлен увидела, что санитар передвинул руку пониже и, ухватив пальцами тощую плоть на ноге, стал выкручивать ее так яростно, словно хотел вырвать кусок.
Мишлен кашлянула.
Слепой застыл, как если бы его неожиданно ударили. Он отпустил ногу мальчика и опять накрыл его простыней. Потом взял метлу и пошел к выходу мимо Мишлен. Он не повернулся в ее сторону, никак не дал понять, что знает о ее присутствии. Сквозь отверстия его глазниц легко можно было заглянуть в ад.
Виверо вернулся в сопровождении сестры, которая привезла каталку, нагруженную свежими капельницами. Мишлен сказала, что хотела бы поговорить с ним наедине.
Он повел ее в сад у храмового купола, напоенный благоуханием цитронеллы, и пока они прогуливались между эвкалиптами, она рассказала ему о том, чему стала свидетельницей.
— Он мучает одного, а корчатся все, — заключила она.
В слабом свете, падавшем из окон храма, Виверо внимательно смотрел на нее. Над темным массивом джунглей поднимался острый серп луны в полночном небе.
— Мы наблюдали этот феномен и раньше, но в такой яркой форме ни разу.
— Что в капельницах? — спросила Мишлен.
— Слабый раствор ЭПЛ в новом варианте. Без этого они бы уже умерли. Это все солдаты, им давали раствор для храбрости. Мы не допускаем, что их нынешнее состояние вызвано именно препаратом, и не признаем этого никогда. Подобного больше нигде не случалось. Похоже, все дело в какой-то одной партии препарата, но почему, мы не знаем.
— Та же партия, что прислали к нам в центр исследований?
— Вероятно, так. Англичанин представляет такой большой интерес для нас именно потому, что выжил и поправился.
Мишлен мысленно вернулась на собачью станцию. Эпетелин, сокращенно ЭПЛ, — так назывался запатентованный препарат фирмы «Ризингер-Жено», стимулятор центральной нервной системы, который был в продаже уже около семи лет. В медицине он применялся для лечения нарколепсии, так называемой «сонной болезни». В остальном это был возбуждающий наркотик со свойствами стимулятора. При передозировке вызывал временное психическое расстройство. В Америке он целый год был в моде как препарат, помогающий сбросить вес. А потом Комиссия по пищевым продуктам и лекарственным препаратам обратила внимание на то, что многие тучные дамы вдруг начали слышать потусторонние голоса. Как раз в это время Мишлен начала ломать голову над тем, как можно легально исследовать возможные побочные эффекты препарата, который уже прошел все тесты и был запущен в массовое производство.
Даже опыты на ездовых собаках обрели свой смысл теперь, когда она увидела странную «массовую» реакцию в палате. Стадность собак делала их идеальными объектами для демонстрации того механизма, который был задействован в данном случае. Ее неприязнь к Бруно еще усилилась: ведь это из-за него прикрыли программу, и она не успела прийти к результату первой.
Виверо произнес:
— Я скажу начальнику госпиталя про санитара, а потом покажу, где вы будете жить.
— Никому ничего не говорите, — попросила Мишлен.
Виверо бросил на нее недоуменный взгляд.
— Я так понял, что слепой санитар — садист?
— Да, конечно. Но он за две минуты продемонстрировал мне больше, чем я узнала за месяц опытов на собаках. Он мне еще понадобится.
Мишлен не стала ждать ответа, она повернулась и пошла к храму. Несмотря ни на что, она намеревалась добиться результатов, которые позволили бы вернуться в Базель с триумфом.
Питер Виверо медленно пошел за ней.
Глава 11
Пока Джим смотрел в сторону, кто-то поменял афишу на стенде у края сцены. Раньше там было написано: «Гаргантюа и Перепетуя: чудеса силы и благопристойной красоты». Теперь Джим прочитал: «В высшей степени забавная и удивительная демонстрация научных фокусов мистера Гранди!!!» Строчкой ниже, буквами поменьше значилось: «Мастерски ассистирует м-р Том Сэйерс, джентльмен-боксер». Джим хотел посмотреть, какой номер значился в программке на столике перед ним. Но она была наполовину залита водой и испорчена.
Он украдкой оглядел толпу вокруг. Большинство смотрело в другую сторону. В глубоком полумраке, нарушаемом пятнами света от зеркальных шаров, крутившихся под потолком, трудно было что-нибудь разглядеть.
Проходила церемония вступления его в братство, карнавал душ. Джим не мог вспомнить, когда ему вручили билет, как он сюда попал. Одно он знал точно: ему хотелось, чтобы представление длилось и длилось и не было ему конца. Потому что когда оно закончится, грянет оркестр и начнутся танцы.
Сцена походила на волшебную коробочку из тьмы и красного бархата, освещенную огнями рампы. Джентльмен-боксер Том Сэйерс стоял в центре. Одетый в кричащий клетчатый костюм, какие Джим видел только в немом кино, Том был красив грубой нафиксатуренной красотой. Словно рубцы от ожогов, его руки сплошь покрывала татуировка. В руках он держал сложенный шарф. Вот он встряхнул им, и шарф стал в два раза больше. Он взмахнул им еще, раз, и вот уже шарф превратился в простыню.
Он расстелил простыню на сцене, на мгновение приподнял ее в середине и затем сдернул совсем. Под простыней лежал, скорчившись, м-р Гранди. Он медленно выпрямился и встал. На его лице улыбки не было.
По толпе пронесся гул одобрения, кое-где даже вспыхнули аплодисменты. Джим глянул на соседний столик. Там никто не двигался и, кажется, даже не смотрел на сцену.
Гранди, бледный как смерть, был одет в поношенный костюм, к которому добавил кашне и перчатки с оторванными пальцами. Голову венчал котелок. Глаза закрывали маленькие черные очки в проволочной оправе, но Джим знал, что прячется за ними.
Сомнительный иллюзионист двинулся к краю сцены. В его медлительной походке было что-то паучье. Его опередил Том Сэйерс, который повесил на стенд новую афишу: «Иллюзия, или Бегство. Камера китайской пытки водой». Гранди обернулся и взмахом руки указал на пустую сцену.
Но оказалось, что сцена больше не пуста. В центре появился двойной люк. Он распахнулся, и оттуда, из огромной цистерны с водой, находившейся под сценой, что-то стало подниматься на цепях. Оно поднималось толчками, и вода расплескивалась по сцене. Вода лилась изо всех швов. Это нечто повисло на ремнях безопасности. Наконец стало ясно, что это зеленый «фольксваген».
Огромные дверцы люка захлопнулись. Машина стала медленно вращаться, освещаемая огнями рампы. Она была точно такой, какой Джим запомнил ее перед тем, как выдавили ветровое стекло — и Федак вырвался из страны кошмаров. Гранди медленно пересек сцену, глядя в зал, но указывая пальцем назад, на Стивена Федака. Тот был жив и пытался выбраться наружу.
Джим ухватился за край стола. Скатерть с него была сдернута. Доски столешницы покрывали плесень и песок. Федак отчаянно пытался открыть дверцу изнутри. Щеки были раздуты, глаза плотно зажмурены от едкой морской соли. Вода все выливалась из машины, но ее уровень внутри почему-то не понижался.
«Эти „букашки“ почти герметичны, — подумал Джим. — Прежде чем затонуть, они долго держатся на поверхности».
Усилия Федака заметно слабели. Над неподвижной аудиторией раздались крики, словно на кладбище включили магнитофонную запись. Федак сжал пальцы в кулак и попытался разбить боковое стекло, но вода помешала ему нанести удар, он даже не донес руку до стекла. Серебряные пузырьки заструились из его губ и носа, жизнь рвалась из него наружу.
Он снова взялся за дверцу. Машина покачивалась от его усилий. Он стал царапать стекло, но никаких звуков не доносилось.
Джим знал: он должен что-то сделать, но продолжал неподвижно сидеть на месте. Даже кричать он не мог.
Голова Федака поникла, волосы шевелились в воде, словно водоросли. Не видя его лица, Джим наблюдал, как жизнь покидает тело и пальцы больше не царапают стекло. Сзади вновь послышались крики.
Вперед выступил Том Сэйерс, джентльмен-боксер. Он успел снять пиджак и засучить рукава, обнажившие руки, походившие на дубовые бревна, опоясанные скрещенными хвостами китайских драконов. Он подошел к краю цистерны, вставил лезвие лопаты в щель дверцы «фольксвагена» и дважды ударил по ней ладонью. После второго удара дверца распахнулась.
Из машины вылился поток воды и целый каскад живой рыбы. Она билась о сцену так сильно, что подмостки ходили ходуном. Том Сэйерс отступал назад по мере того, как груда рыбы все росла, расползалась и множилась. Большие рыбины стучали хвостами так сильно, что их смертные корчи походили на дробь барабана. Некоторые свалились обратно в цистерну, но таких было мало. На сцене извивалась и корчилась целая тонна умирающего серебра.
Кто-то приблизился к Джиму. Он быстро поднял голову. Гранди спустился со сцены и стоял у его столика. На вытянутых руках он держал простую деревянную клетку. Внутри, стараясь выбраться на свободу, билась канарейка. Черные очки Гранди смотрели прямо на Джима.
— Мы должны помнить, почему мы так поступаем, — сказал он шепотом, напоминающим скрежет ногтей по мокрому савану. — А также стоит помнить, что не каждый может это вынести.
А потом безо всякого предупреждения он сделал жест, словно собирался выбросить клетку, но только никакой клетки уже не было.
Гранди улыбнулся. Даже сквозь темные линзы Джим видел, как поблескивают невыразительные белые пятна его глазниц. Гранди протянул вперед руку и разжал пальцы: на ладони лежала мертвая канарейка. У клювика виднелась вишневая капелька крови.