ть статью в городе, не собирался читать и сейчас. С него достаточно было заголовка — большего ему не требовалось. Джо Браник был не из тех, кто кончает самоубийством. И тридцать лет вряд ли его изменили.
Он уронил газету на стол.
— Не знал, что «Вашингтон пост» теперь распространяет газету с курьером. Может, это только единичный случай?
Она улыбнулась и поправила прядь волос, отведя ее за ухо. На него пахнуло ее духами — аромат забивал даже аромат орхидей. Арнольд заскулил. Сунув руку в портфель, она вытащила оттуда толстый конверт из плотной бумаги и протянула ему.
— Джо сказал, что, если с ним что-нибудь случится, я должна передать вам вот это.
Конверт был тяжелым.
— Что это?
Он поглядел ей в глаза, но если она и скрывала что-то, то делала это мастерски. Не сводя с нее взгляда, он повертел в руках конверт, все время чувствуя, что и она смотрит на него, возможно, проверяя его реакцию. Он надорвал край конверта, сунул руку внутрь и вытащил содержимое.
Потертая картонная папка внутри потрясла его — такое мог бы ощутить отец ребенка, увидев того, кого оставил тридцать лет назад.
17
Тина поежилась, но не от ужасной картины, нарисованной Слоуном, а от регулярности того, что происходило с ним каждый день на рассвете.
— Мне так жалко тебя, Дэвид, — негромко сказала она.
— Хуже всего, — признался он, — что у меня такое чувство, будто в происходящем с нею виноват я.
— Потому что ты не можешь ей помочь?
— Не только. — Он помолчал, думая, как бы получше объяснить; он потрогал пальцем губу, прежде чем сказать: — Я чувствую себя так, словно ответственен за это.
— Тебе это только кажется, Дэвид.
— Знаю, — сказал он, мысленно следя за тем, как призрачная тень хватает за волосы женщину и отрывает ее от пола, как ее тело безжизненно свисает в его руках, как поблескивает в лунном свете полированное стальное лезвие, перед тем как мелькнуть в ночи, прорвав ее темный покров.
Она откинулась в кресле.
— Неудивительно, что ты плохо высыпаешься. Переживать каждую ночь такой ужас! Ты хоть имеешь понятие, кто эта женщина?
Вопрос смутил его.
— Ты про Эмили Скотт?
Она вытаращила глаза, и брови ее поползли вверх.
— Но ты и слова не сказал про Эмили Скотт. Так это она?
Раньше он подозревал, что это так, но теперь на прямой вопрос он не знал, что ответить.
— Мне это приходило в голову.
Тина поставила на стол полупустую бутылку.
— Могу я еще кое о чем спросить?
Он улыбнулся, зная, что она все равно спросит.
— Ну, если уж у нас вечер признаний, так давай, выкладывай.
— Что ты почувствовал, когда присяжные оправдали Пола Эббота?
— Другими словами, каково мне было, когда я спас сукина сына от уплаты кругленькой суммы, которую он, по справедливости, должен был уплатить? Может, тут и не все правильно устроено, Тина, но судить клиентов — не мое дело. Этим занимаются присяжные.
— В таком случае забудь на время о Поле Эбботе. Не думай о присяжных и о том, правильно или неправильно все устроено. Скажи только, чувствовал ли ты радость победы на этот раз?
— Куда ты клонишь?
Она сказала с шутливым упреком:
— Задавать вопросы — твоя работа. Позволь раз в жизни и мне выступить в суде. Так что же ты почувствовал?
— Трудно совсем уж отрешиться от самолюбия. Проигрывать никому не по вкусу.
— Это все слова. Ты хочешь отделаться стандартными ответами. А я хочу знать, что ты действительно чувствовал. Что ты испытал — радость, огорчение? Ощутил ты вину?
Слово повисло в воздухе, как нож гильотины над головой.
— Чего ты пытаешь меня?
— Так ощутил, да?
Он неловко покрутил головой, расправляя затекшие мускулы шеи.
— Нелегко это все, Тина, и не слишком радостно, но копаться в этом я не имею права. Как бы ни сочувствовал я той семье, мое дело — защищать клиента, нравится он мне лично или же не нравится.
Он вытер рот рукой.
— Человеку свойственно сострадание. Что и делает такие процессы особенно нелегкими для адвоката. Присяжные желают во что бы то ни стало дать возможность семье получить деньги, но это не отменяет моей задачи, для выполнения которой меня и наняли.
Перед глазами его всплыло изуродованное лицо Эмили Скотт на фотографии, прикнопленной на демонстрационной доске в зале суда. Следователь использовал эту фотографию в своих показаниях о деле, охарактеризованном им как «самый жуткий случай насилия, который он видел за все двадцать шесть лет службы». Стайнер не убрал фотографию с доски после того, как следователь окончил свое выступление. В последний день процесса в суд привели и маленького сынишку Эмили Скотт, и тот сидел в первом ряду, болтая в воздухе ножками, глядя на фотографию, по которой будет потом вспоминать свою маму. Поняв это, Слоун встал в середине выступления Стайнера, чего вообще делать не полагалось, и, пройдя к доске, убрал фотографию.
Никто не стал возражать. Ни Стайнер, ни судья.
Слоун поглядел на сидевшую через стол Тину.
— Да, — сказал он и услышал шуршанье ножа, с каким тот соскользнул по рукояти гильотины, а затем глухой стук удара. — Вину я чувствовал.
18
Паркер Медсен, стоя в своем обшитом деревянными панелями кабинете, глядел в толстое оконное стекло, потягивая чай из кружки с изображением оленя — подарок на Рождество от секретаря. Над ветвистыми гордыми рогами зверя была надпись: «Удачной охоты за прибылью». На ухоженном зеленом газоне, освещенном разбросанными по нему живописными японскими фонариками, Эксетер грыз спущенный баскетбольный мяч. Внука Медсена ждет огорчение, но собаки не в первый раз учили детей уму-разуму. Сейчас будет ему наука: не оставляй вещи где попало.
Оторвавшись от окна, Медсен подошел к светившей неярким светом зеленой с золотом настольной лампе и еще раз пробежал глазами листок в руке. Последние три зарегистрированных звонка были сделаны с интервалом в две минуты, два из них — на код района Сан-Франциско. Первый номер принадлежал юридической корпорации в Сан-Франциско, второй номер был домашний, в Пасифику, Калифорния. Звонки предназначались одному и тому же человеку — Дэвиду Аллену Слоуну.
По сведениям, полученным из судейской коллегии Сан-Франциско, Слоун служил адвокатом в корпорации «Фостер и Бейн». Юрист. Медсену это показалось примечательным. Каждый звонок оплачивался как за минуту разговора, что означало фактическое время даже меньшее, чем минута, — оставить сообщение или попросить того, кто взял трубку, перезвонить по такому-то номеру.
Медсен положил листок обратно в папку-скоросшиватель и, щелкнув, приобщил его к другим документам. Дата рождения Слоуна — 17 февраля 1968 года. Никогда не был женат и детей не имел. По запросу в отдел социального страхования в Балтиморе выяснился номер его карточки 573 и индекс — калифорнийский. Согласно сведениям, полученным из Министерства здравоохранения и демографической статистики, свидетельство о рождении Слоуна было выдано вторично в 1974 году. Почему это понадобилось — указано не было, но Медсен решил, что причина каким-то образом связана с гибелью родителей Слоуна в автокатастрофе, произошедшей в Калифорнии, когда Слоун был еще совсем маленьким. На вырезке из «Лос-Анджелес таймс» была фотография машины, смятой в гармошку и закрученной вокруг телеграфного столба. В шесть лет Слоун стал БРО, то есть «без родителей и опекуна». До семнадцати лет, оставаясь на попечении штата, он кочевал из приюта в приют, пока не завербовался в морскую пехоту США. Быть зачисленным на военную службу раньше положенного возраста — дело довольно распространенное. Некоторые лгут насчет своих лет, другие получают расписку от родителей. Свидетельств о чем-либо подобном в папке не было. Каким-то образом Слоун уломал комиссию, набиравшую в морские пехотинцы. А когда он в том же году получил высший балл по проверке годности, никому даже в голову не пришло интересоваться его возрастом. Медсен нацепил на нос свои бифокальные очки и еще раз проверил цифру. Нет, он не ошибся. Дальнейшие проверки подтверждали ее — ай-кью Слоуна 175. Колоссально, просто гений какой-то. И дело было не только в интеллекте. Видно, командование разглядело в Слоуне нечто, позволившее им сделать его, самого младшего из морских пехотинцев, командиром взвода роты службы радиолокации во Втором батальоне Первой дивизии морской пехоты. За четыре года пребывания в морской пехоте Слоун пополнил свой послужной список немалыми отличиями — он заработал несколько благодарностей на стрельбах и Серебряную звезду за храбрость в Гренадской кампании. Медсен ознакомился и с заключением медиков. Слоун схлопотал себе кубинскую пулю, потому что в бою скинул бронежилет. Почему он это сделал, объяснялось в приложенном к медицинскому заключению документе, в котором Медсен тут же признал характеристику психолога. Он придвинул поближе лампу:
«Данный военнослужащий обладает несомненным умом, ловкостью и лидерскими качествами. Товарищи по взводу с готовностью подчиняются его приказам, веря в него и его способности, которые, учитывая юный возраст данного морского пехотинца, я нахожу замечательными. Тем не менее от рекомендации его в офицерскую школу я воздержусь. Единственным объяснением, почему он скинул бронежилет во время боя, которое смог представить данный морской пехотинец, было то, что бронежилет его «сковывал» и «придавливал к земле», а ему надо было «бежать побыстрее». На первый взгляд поступок этот может показаться простой оплошностью, неосмотрительностью, странной для столь умного человека, однако дальнейшие беседы с ним доказывают характерность произошедшего, закономерность его для натуры столь импульсивной. Так, например, свое решение вступить в ряды морских пехотинцев он объяснил тем, что проходил мимо соответствующего вербовочного пункта, направляясь в скобяную лавку купить болтов. «И меня вдруг как осенило».
По моему мнению, морская пехота придала его жизни то, чего ей не хватало, — стабильность и упорядоченность, ощущение братства с товарищами по оружию. То, что он, вступив в морскую пехоту, смог так отличиться и так сойтись с товарищами, неудивительно. Но внезапность принятого им решения вполне согласуется в последующем с его внезапным порывом скинуть с себя во время боя бронежилет. И то и другое доказывает неудовлетворенность жизнью и склонность менять ее ход. Подобная порывистость в будущем могла бы необдуманно навлекать опасности не только на него само