го, но и на лиц, находящихся в его подчинении».
Медсен отложил докладную и прижал палец ко рту, уголки которого поползли вверх в легкой полуулыбке: Слоун был похож на солдат, которых он отбирал себе, — не имеющих семьи, ловких, решительных, но неотесанных, нуждающихся в руководстве и дисциплине. Распоряжаться ими — все равно как натаскивать пса. Медсен умел ломать таких и перекраивать, в достаточной мере прививая им дисциплину, но так, чтобы они не утратили боевитости и естественной склонности драться. Стоит бросить своре псов кусок мяса, и вся дрессура летит к черту. Вместо порядка — свалка и драка. Вместо выучки — животный инстинкт. И то же самое с людьми. Сколько раз во Вьетнаме Медсену приходилось видеть, как торжествует в людях темное начало — оно заставляло их направлять пулеметные очереди в женщин и детей, сжигать дотла их хижины. Его люди исполняли приказ, не задумываясь о моральных или этических последствиях того, что они делают. Их стихией было действовать. А такими людьми, как и собаками, пренебрегать не стоит. Никогда.
Медсен закрыл папку. Агентство национальной безопасности уже целых шесть месяцев отслеживало телефонные разговоры Слоуна, как и его финансовые операции. Все было отлажено, но таким богатством, как время, Медсен не располагал. Хотя никакой видимой связи между Джо Браником и Дэвидом Слоуном не наблюдалось, она, несомненно, имела место. Браник счел для себя возможным дважды звонить Слоуну и послать ему по почте пакет.
Эксетер вошел в комнату, клацая когтями по твердым паркетным половицам. После смерти жены Медсен ликвидировал в доме все персидские ковры. Ковер приглушает звуки, а Медсен не любил неожиданностей.
19
Сдержав, правда без особого успеха, улыбку, Тина смахнула слезу в уголке глаза.
— Это все пиво, — сказала она.
— У тебя пиво вызывает слезы?
Она передала ему пустую бутылку.
— Заткнись и лучше дай мне еще одну.
Он открыл бутылку и протянул ей.
— Ты гуманный человек, Дэвид. То, что ты чувствуешь свою вину, лишь доказывает это.
Он хмыкнул.
— А разве были на этот счет сомнения?
— Иногда я сомневаюсь, — сказала она не без сарказма.
— Господи, наверное, уж лучше не знать, что о тебе думают другие.
— Ну, теперь ты вдруг дуться начинаешь...
— Это моя гуманность лезет наружу!
Оба засмеялись, потом он сказал задумчиво:
— Мне жаль, что ты уезжаешь, Тина, но я рад за тебя.
Она потупилась, уставившись на бутылку.
— Тебе подберут другого секретаря. Фирме невыгодно стопорить адвокатскую машину Слоуна.
— Десять лет ты была мне помощницей и добрым другом. Я это ценю.
Она подняла взгляд.
— Мне надо подумать о Джейке.
— Знаю, — сказал он. — Что и делает тебя образцовой матерью.
При этих словах лицо ее слегка порозовело, и она встала, отвернувшись к огромному, от пола до потолка, окну.
— Знаешь, я и не упомню, когда в последний раз была дома в пятницу вечером. Мать все время недовольно ворчит... — Она осеклась. — Ну, знаешь, как это матери умеют...
Слоун не знал. Но это была другая тема.
— Почему ты вторично не выходишь замуж? — Вопрос, казалось, смутил ее, и он сам не меньше ее удивился тому, что его задал. — Прости, это, конечно, не мое дело.
— По ряду причин, наверное, — сказала она, обращаясь к своему отражению в стекле. — Во-первых, человек этот должен подходить не только мне, но и Джейку. — Она взглянула на Слоуна и опять отвернулась к окну. — Расти без отца трудно, но заиметь никудышного отца было бы еще хуже. Джейку и без того хватило разочарований... А значит, тут нужен кто-то, кто будет с ним ладить, будет уделять ему время, кто полюбит его.
— Полюбить его не трудно. Джейк — чудный паоень. Я только из-за него и езжу каждый год на корпоративные пикники.
Она отвернулась от окна, подошла опять к креслу.
— Да, он до сих пор опомниться не может от того, как играл с тобой в мяч, — сказала она.
— Ну, а тебе-то что мешает?
Она пожала плечами.
— Причины самые практические.
— Например?
— Я редко где-нибудь бываю, а выбор приятных одиноких гетеросексуалов в этом городе весьма ограничен.
— А как насчет того парня в Сиэтле?
— Что?
— Ну того архитектора из Сиэтла.
Она засмеялась.
— Тут, я думаю, мне ничего не светит.
— Может, у тебя есть кто-нибудь?
— Может быть. — Она секунду помолчала, словно прикидывая, и вновь отвернулась к окну. — Но он еще с собой не разобрался, а до тех пор трудно ожидать, что он разберется со мной.
Она поставила свою бутылку на край стола.
Он уже собрался спросить, не хочет ли она выпить кофе, как вспомнил про Мельду и взглянул на часы.
— Я задержался. Совершенно забыл, что у меня свидание.
Она сделала каменное лицо.
— Когда тебе за семьдесят и ты печешь яблочный пирог, ты вправе ждать, что приглашенный на этот пирог его отведает.
— Мельда!
— Собирайся, я тебя подвезу.
— Тебе большой крюк придется делать. А тогда ты и вправду опоздаешь.
Она была права.
— Я оплачу тебе такси.
— Уж придется! Не хотелось бы тащиться на автобусе в такой поздний час.
Он выбросил в мусорную корзину картонку из-под китайской еды, сгреб со стола бумаги для работы, собираясь сунуть их в портфель.
Тина перехватила его руку.
— Ты же взял дни! Отдохни хотя бы один из них, Дэвид!
20
Он погладил рукой картонную обложку, словно ощупывая тонкий шелк. Уголки папки обтрепались, сама обложка пожелтела от времени, и слово «секретно», криво проштемпелеванное красным, выцвело до бледно-розового цвета, но ошибки быть не могло. Чарльз Дженкинс начал было открывать папку, но вновь захлопнул ее, как захлопывают дверцу шкафа, где гнездятся дурные воспоминания. Грудь сжимало так сильно, что пришлось потереть ее и отвести назад плечи. Он внезапно почувствовал, что ему не хватает воздуха.
— Вы в порядке? — спросила Алекс Харт.
Нет, в порядке он не был. Он чувствовал нечто вроде сердечного приступа, и если ему суждено пережить сердечный приступ, то момент для этого был самый подходящий. Он взглянул вниз, на стол. Папка все еще лежала там. Какая нелепость. Все эти годы он считал, что она уничтожена. А оказывается, нет. Джо забрал ее. Эта мысль, вспыхнув в сознании, вернула ему ощущение реальности. Реальностью же являлось то, что если Джо рискнул прятать у себя папку целых тридцать лет, вряд ли он доверил бы ее первому попавшемуся. А это представляло стоявшую сейчас в его гостиной незнакомку в совершенно ином свете.
— Как вы с ним познакомились? — спросил он.
— С Джо? Он был другом моего отца.
— А ваш отец... — И что-то смутное, мелькнувшее в его памяти, когда он стоял в огороде, сейчас вырвалось наружу, словно дверь распахнуло от сквозняка.
— Роберт Харт... — прошептал он.
Она как будто удивилась.
— Так вы и отца знали?
За два года их пребывания в Мехико Дженкинс и Джо Браник несколько раз побывали дома у профессора Роберта Харта. Харт был американцем, женатым на подданной Мексики. Он преподавал в Национальном независимом университете в Мехико и имел два дома: один — возле мексиканского гольф-клуба, другой — в пригороде Вашингтона, округ Колумбия, — роскошь для университетского профессора. Но сейчас перед глазами Дженкинса предстало не лицо Роберта Харта. Он видел перед собой красавицу креолку, встречавшую его и Джо на пороге своего дома. Ее прямые темные волосы доходили до середины бедер, а зелень глаз выдавала ее испанское происхождение. Алекс Харт была вылитая мать, не считая роста и вьющихся волос. И то и другое она унаследовала от отца. Прошлое, которое Дженкинс так старался забыть, сейчас предстало перед ним в облике женщины, которую в последний раз он видел ребенком, катающимся на велосипеде во дворе родительского дома.
— Мне надо выпить, — сказал он.
Он прошел в кухню и, порывшись на полках, нашел в глубине одной из них бутылку. Вернувшись в комнату, он поставил на стол виски «Джек Дэниелс» и две толстые кружки, в каждую из которых он плеснул на два пальца спиртного; передав ей кружку, он залпом выпил свое виски, отчего его охватило жаром, во рту защипало, а на глаза навернулись слезы. Когда жжение прекратилось, он налил себе еще.
— Сколько вам лет, Алекс? — От выпитого виски голос его звучал хрипло, как у Клинта Иствуда в «Хорошем, плохом, злом».
Она рассмеялась.
— Ну, я давно уже совершеннолетняя, хотя спасибо за комплимент! — Приятными манерами она напоминала мать.
— Вы похожи на мать.
Она опустила кружку.
— Спасибо. Мама уже больше двух лет как умерла.
— Простите. А ваш отец — он жив?
— Нет. Умер полгода спустя. Доктора сказали, от сердца. Думаю, что сердце его не выдержало горя. Он так любил ее.
— Да, это правда. Он был хороший человек. — Дженкинс сел и указал ей на второй стул. На этот раз она села. — Полагаю, вам известно, что он работал на нас?
В течение долгого времени Роберт Харт являлся высокооплачиваемым агентом ЦРУ, специализировавшимся по Южной Америке. Его областью были организации правых мексиканских радикалов.
— Я узнала это лишь с годами. Мама мне объяснила. — Она опрокинула в рот виски, сморщилась и поставила кружку на стопку конвертов. На лежавшую между ними папку они оба глядели с опаской, словно та могла внезапно кинуться на них и укусить.
— Вы знаете, каким образом Джо смог раздобыть это?
Она покачала головой.
— Тем не менее, хоть вы и работали с ним. — Он потер руки — привычный для него жест в минуты задумчивости. Потом сказал: — Нефть. Проклятая нефть.
Такой мысленный скачок вовсе не был странным. Наоборот. Избирательная платформа Роберта Пика строилась на недовольстве американцев ценами на бензин, растущими по требованию ОПЕК, и на поднимавшемся в обществе возмущении гибелью американцев в нефтяных войнах. Американцы не желали больше становиться заложниками мусульманских террористов. Подобно Ричарду Никсону, обещавшему во время президентской избирательной кампании покончить с войной во Вьетнаме, но не объяснявшему, каким образом он это сделает, Пик пообещал покончить с зависимостью Штатов от бл