Танкред вытянул под столом ноги и похрустел позвонками, чтобы расслабиться. Вот уже несколько минут, сам не понимая почему, он чувствовал, как в желудке завязывается узелок тревоги, как если бы он лажанулся на маневрах и знал, что его ждет разнос. Но сейчас для этого не было никаких оснований. Сегодняшний день не омрачило ни одно неприятное событие, не было никаких ссор, так что напрасно он ломал себе голову, объяснений этому гнетущему чувству не находилось.
Потом в памяти всплыл тот странный навязчивый сон с его чередой абсурдных и не связанных между собой картин. Не он ли стал источником теперешнего смятения? Чем больше Танкред вспоминал, тем сильнее ощущал, как его охватывает глухое беспокойство. Что мог означать подобный сон? Если только он вообще означал хоть что-то. Из каких забытых событий в его жизни это сновидение черпало сцены и образы, перемешав их без всякой логики до такой степени, что они становились совершенно невразумительными?
Вдруг, грубо вырвав его из размышлений, с грохотом распахнулась входная дверь и в зал ворвался задыхающийся Энгельберт. В два шага он оказался у столика лейтенанта:
– Танкред! Идем, скорее!
Выражение его лица мгновенно сработало в голове Танкреда как сигнал тревоги. Он понял, что случилось что-то серьезное. Вскочив, он без колебаний ринулся вслед за фламандцем, который уже выскакивал из таверны.
– Эй! А платить кто будет? – закричал Голландец.
– Запиши на мой счет! – бросил Танкред, выбегая за порог.
Он следовал за Энгельбертом, который со всех ног мчался по главной артерии палубы Е.
– Что случилось? – выдавил он между двумя вздохами.
– Льето… – ответил Энгельберт. Ему пришлось резко затормозить, чтобы не налететь на двух женщин, которые их не заметили. Но он тут же бросился дальше. – Он вызвал меня из прачечной, где работает Вивиана, там вроде что-то серьезное.
– Тогда поторопимся! – ответил Танкред, прибавляя ходу.
Хотя коридоры в этот час были малолюдны, им приходилось лавировать между людьми, которые с удивлением глядели на двух бегущих сломя голову молодчиков.
После долгих минут бешеной гонки они наконец добрались до центральных прачечных «Святого Михаила». Сюда ежедневно свозили тонны грязного белья. Каждый комплект одежды обрабатывался за несколько часов, а затем отправлялся обратно, туда, откуда поступил, уже выстиранным и, если речь шла об умных тканях, реактивированным.
Они промчались через большие пустынные залы – ночью здесь никто не работал, – заваленные огромными грудами белья, выложенными рядами перед десятками стиральных машин. Когда здесь не было людей, место приобретало несколько ирреальный вид. Задыхаясь, Энгельберт бросил:
– Льето сказал, что он на складе L!
Но Танкред уже засек лучик света в глубине помещений и бросился в том направлении с криком:
– Туда!
На другом конце прачечных, за простой складской дверью, их ждало жуткое зрелище.
Втянув голову в плечи и содрогаясь от спазмов, Льето стоял на коленях перед лежащей на полу какой-то темной массой. Танкред остановился как вкопанный, едва оказавшись в помещении. Первое, что его поразило, – запах. Тошнотворный запах горелой плоти, едкий и сильный. Потом он осознал, что спазмы Льето – это на самом деле рыдания, и импульсивно двинулся было к нему, чтобы ободрить и предложить помощь, какова бы ни была причина его скорби. В это мгновение он понял, над чем склонился его друг. И, оцепенев от ужаса, замер на месте.
Энгельберт позади него первым медленно двинулся вперед, словно тоже догадался, какая трагедия здесь разыгралась. Неуверенными шагами Танкред последовал за ним. И мрачное предчувствие, охватившее его при входе в склад, стало реальностью. Перед Льето на полу лежало нечто в форме человеческого тела, обугленного, застывшего в чудовищной судороге боли.
– Господи… – пробормотал Энгельберт, осеняя себя крестным знамением.
Танкред, хоть и закаленный долгим пребыванием на полях сражений, почувствовал, как его захлестывают эмоции. Лицо жертвы было неузнаваемым, но некоторые части тела избежали ожогов, и среди них ясно различалось изящное женское запястье, обвитое тонким серебряным браслетом. Браслет был подарком Льето. Он преподнес его Вивиане в конце первого месяца их любовной истории.
Танкред упал на колени рядом с другом и выдохнул:
– Господи, смилуйся над ее душой…
Дрожащей рукой Энгельберт осенил крестом голову усопшей и срывающимся от волнения голосом, с катящимися по щекам слезами, глухим голосом принялся читать:
Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться:
Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим,
подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.
Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня[47].
Три часа ночи. Все обитатели каюты 48–57 спали глубоким сном.
Льето лежал в своей ячейке, свернувшись на боку почти в позе зародыша, с закрытыми глазами. Его грудь медленно вздымалась в ритме дыхания. Энгельберт, сидя на краю койки, держал брата за руку, не сводя с него глаз. Льето казался совершенно неподвижным. Брат отпустил его руку, поправил одеяло и бесшумно поднялся. Протирая красные от усталости глаза, он присоединился к Танкреду, сидящему немного в стороне.
– Заснул, – прошептал он.
Тоже совершенно измотанный, Танкред устало кивнул. Они провели больше четырех часов с полицией, и теперь начал сказываться наложившийся на шок от жуткого открытия недосып, беря верх даже над тренированными организмами.
Обнаружив Льето на складе, они, парализованные ужасом увиденного, какое-то время пребывали в полном ошеломлении. Потом, немного придя в себя, Энгельберт медленно поднялся, словно все его члены весили больше обычного, и по мессенджеру известил власти.
Двадцать минут спустя квартал оцепила военная полиция. Весь сектор перетрясли сверху донизу, но ни одного подозрительного или свидетеля не обнаружили. Потом приступили к долгому осмотру места происшествия, и тут уже главная роль была отведена научной полиции.
По настоятельной просьбе Гуго де Вермандуа, капитана корабля и брата короля Франции, контингент военной полиции на борту подбирали из рядов французской королевской стражи. Однако весь оперативный состав и инспекторы находились в непосредственном ведении Ватикана, как и тот человек, который подошел к ним, – со светящимся знаком уполномоченного Святым престолом дознавателя, вытатуированным на обритом черепе.
– Добрый вечер, господа. Алькандр Данон, именем короля Франции и папы военный дознаватель.
Проступившая щетина оттеняла его щеки, подчеркивая лежащую на лице печать усталости. Танкред готов был поспорить, что дознаватель как раз закончил рабочий день, когда его вызвали сюда.
– Я буду вести это дело. Прежде всего должен сказать, что сочувствую вашему горю и выражаю искренние соболезнования.
Сидящий в сторонке с тех пор, как научная полиция приступила к следственным мероприятиям, Льето вместо ответа просто кивнул. При помощи нейронного зонда врач проверил его состояние, чтобы удостовериться в отсутствии угрозы посттравматического шока. Сейчас он казался спокойным и неподвижно сидел, глядя прямо перед собой. Разумеется, Танкред и Энгельберт не оставляли его.
– Сожалею, что беспокою вас в такой момент, – снова заговорил Данон, – но мне необходимо задать вам несколько вопросов.
Льето повернул голову и посмотрел на него, как если бы только сейчас осознал присутствие дознавателя. А затем кивнул в знак согласия.
– Хорошо. Прежде всего я должен спросить, какие отношения связывали вас с мадемуазель Манси.
– Мы собирались пожениться, – едва слышно ответил Льето.
Дознаватель записывал разговор на служебный мессенджер. В отличие от гражданских аналогов, его файлы принимались как вещественные доказательства в суде.
– Она здесь работала, верно?
– Да, занималась прачечным хозяйством.
– И у вас на вечер здесь было назначено свидание?
– Да.
– Придя, вы обнаружили ее в таком виде?
– Да.
– Вы прикасались к чему-нибудь? Перемещали предметы или тело?
– Нет, ничего.
– Вы ни с кем не встретились, когда шли сюда? Или, может, заметили кого-нибудь, кому здесь быть не положено?
– Нет. Когда я пришел, в прачечных никого не было.
– Заметили ли вы, зайдя в помещение, что-нибудь странное или необычное?
– Вы хотите сказать, кроме трупа моей невесты?
Дознаватель Данон слегка вздрогнул, но, учитывая обстоятельства, очевидно, сказал себе, что поведение Льето простительно. Тот продолжил:
– Нет-нет, я не заметил ничего особенного. Стояла полная тишина, и никакого движения.
– Каковы были ваши первые действия после обнаружения тела?
Словно раздавленный новой волной горя, Льето склонился вперед и схватился руками за голову. Энгельберт положил руку ему на плечо.
– Я позвонил брату, – проговорил наконец Льето.
Дознаватель что-то пометил на маленьком экране мессенджера и продолжил:
– Хорошие ли отношения были у вас с мадемуазель Манси?
Льето поднял голову и уставился на него:
– Я же вам сказал, что мы собирались пожениться.
– Это ничего не значит. Вы могли поссориться…
Глаза Льето сверкнули.
– И я, выходит, убил ее, а потом сжег? Так, что ли?
– Нет-нет, я ничего подобного не имел в виду, – явно ощутив неловкость, запротестовал дознаватель. – Это всего лишь вопрос. Я обязан задавать такого рода… – Он глубоко вздохнул. – Знаете, я полагаю, на сегодняшний вечер достаточно. Не буду больше вам докучать в такой момент.
– И правда, господин дознаватель, – вмешался Энгельберт, – может, продолжим наш разговор завтра? У всех нервы на пределе, и лучше бы нам пойти отдохнуть.
– Вы совершенно правы.