Духовный лидер крестового похода подчинился. Почувствовал, как хрустнули шейные позвонки, и посмотрел в серо-голубые глаза Урбана, взгляд которых, как и всегда, было трудно выдержать. Верховный понтифик продолжал, четко выговаривая каждое слово, как если бы обращался к ребенку:
– Тем не менее совершенно необходимо выследить этих псов, очерняющих Церковь и безнаказанно бросающих ей вызов. И в этом я также полагаюсь на вас.
В конце фразы он поднял правую руку и уставил узловатый палец на Петра, который мгновенно почувствовал, что обречен добиться полного успеха.
– И каков второй фактор, мешающий вашим усилиям взять ситуацию под контроль, дорогой Петр?
Этот человек был стар, но его ум оставался острым, как свежеотточенный клинок. Он никогда не терял нить рассуждений или разговора.
Петр заколебался. Несмотря на то что сейчас ему представлялся случай поговорить о проблемах с Робертом де Монтгомери, он не рискнул показаться слабым в глазах вождя всех христиан. До сих пор Пустынник пользовался репутацией непреклонного руководителя, не подверженного перепадам настроения. Никто не знал о его внутренних страданиях, о вызванных всепоглощающей гордыней приступах чувства вины. Он быстро прикинул в уме и решил, что сейчас лучше ограничиться своими проблемами с умеренными.
– По правде говоря, это не так уж важно. Я только хотел довести до вашего сведения, что герцог Нижней Лотарингии как будто заинтересовался делом Манси. Для вас, разумеется, не секрет его одержимость абсолютной справедливостью. Так вот, эта навязчивая идея привела его к тому, что он тоже проникся подозрениями в махинациях. Не далее как сегодня, во время Совета крестоносцев, его настойчивость в этом вопросе граничила с неповиновением. Мне пришлось призвать его к порядку.
– Вы призвали к порядку Годфруа Бульонского?
– По необходимости, ваше святейшество.
– И он не заупрямился?
– Теперь он знает свое место.
Петр сказал это не без гордости, однако скептическое выражение на лице Урбана немного охладило его энтузиазм.
– Вы меня поражаете, Петр Пустынник. Но не забывайте, что Годфруа Бульонский – военачальник. Люди такого типа не привыкли «знать свое место», как вы выразились. Не злоупотребляйте ответными мерами с этими сеньорами, иначе они могут устать подчиняться.
– Разумеется, Sanctissime, и тем не менее, поскольку ваше святейшество в своей великой милости сделало меня верховным лидером крестового похода, все мои речи несут на себе отпечаток папской ауры. В сущности, без этого такие воители, как сеньоры-крестоносцы, никогда не стали бы следовать за простым священником.
Внезапно Петр осознал, что слишком увлекся наслаждением риторическими экзерсисами и только что весьма ловко напомнил папе, что тот своими руками связал свою судьбу с ним, Петром. Пустынник считался мастером словесной манипуляции, но тут он забыл, к кому обращается.
Урбана, казалось, не рассердило то, что он услышал. Однако в его случае огонь мог очень долго таиться подо льдом.
– Другие сеньоры высказывали озабоченность делом Манси?
– Гуго де Вермандуа, ваше святейшество. А также Боэмунд Тарентский.
– Понимаю. Таким образом, кланы определились.
– Да, похоже, что политическая необходимость на время перевесила даже территориальные конфликты.
Петр намекал на отвод войск, осуществленный Годфруа Бульонским с целью положить конец своему соперничеству с Боэмундом Тарентским и тем самым приблизить того к лагерю умеренных. Он был рад, что Роберт заранее предупредил его об этой стратегии, что и позволило ему сегодня произвести выгодное впечатление на папу.
Как он ни вертел в голове проблему, рассматривая ее под всеми углами, союз с Робертом де Монтгомери оставался для него суровой необходимостью. Без помощи герцога этот важнейший политический аспект от него полностью ускользнул бы. Но сама зависимость приводила его в бешенство.
Урбан медленно наклонил голову, показывая, что согласен с оценкой, данной лидером крестового похода:
– Мы должны с особым вниманием относиться к любым колебаниям в сферах влияния военной аристократии. Могущество НХИ основывается, в частности, и на ее политической стабильности.
Урбан умолк и повернулся в сторону, как если бы кто-то, стоящий слева, подал ему знак. Он нажал на маленькую кнопку, скрытую в передней части правого подлокотника, и стал что-то отвечать тому, кто находился вне поля зрения Петра. Его губы двигались в тишине, как на экране с отключенным звуком. Очевидно, он не желал, чтобы Петр мог услышать то, что он говорит.
Он беседовал так несколько секунд, потом, казалось, вспомнил, что Петр по-прежнему ждет его. Снова нажал на крошечную кнопку и обратился к священнику, все еще стоящему на коленях:
– Мой дражайший Петр, я должен вас оставить. Неотложные обязательства требуют моего внимания. Незамедлительно предупредите меня, если дело Манси примет неожиданный оборот. Dominus cum tibi[57].
После чего изображение папы исчезло, столь же внезапно, как и появилось. Петр так пристально на него смотрел, что чуть не упал вперед, словно потеряв равновесие от воображаемой воздушной тяги.
– Et cum spiritu tuo[58], – автоматически ответил он. И тут же почувствовал себя глупо, разговаривая один в опустевшей комнате.
Он медленно поднялся, чувствуя, как похрустывают затекшие члены, и вышел из папской часовни, ощущая ту смесь неудовлетворенности и унижения, которую всегда испытывал после встреч со святейшим отцом.
IV
14 августа 2204 ОВ
Буря была в разгаре, когда 78-му подразделению пришлось совершить тактическое отступление. Или так, или попасть в мясорубку.
Раскаты грома, еще более оглушительные от близости грозы, сочетались со слепящими молниями, складываясь в ужасающую картину нечеловеческих пропорций.
Танкред и его люди укрывались в глубине каменистой щели, окруженной черными обрывистыми скалами, за которые то тут, то там цеплялись снежные наносы – очевидный признак высокогорья. Облачность была такой плотной, что практически не пропускала дневного света, и лежала так низко, что закрывала долину, как крышкой. Людей постоянно хлестали порывы ледяного дождя, они секли лицо и делали еще более скользкими камни под ногами.
Полтора часа назад, перед началом тренировки, им приказали расположиться в глубине щели и ждать звука горна, сообщающего о запуске симуляции. Но сегодня сигнал оказался излишним, потому что разразившейся бури, которую для них запрограммировали, было вполне достаточно, чтобы дать понять, что учения стартовали.
При первых каплях дождя умная синтетика их формы стянула свои петли, выиграв в непромокаемости то, что потеряла в вентиляции. К большому разочарованию солдат, тренировки в очередной раз проходили в простых усиленных боекостюмах, а не в военных экзоскелетах. И хотя они носили легкую броню, состоящую из кремниево-семтаковых пластин, прикрывающих торс и основные суставы, ледяная вода без труда проникла под одежду.
После ужасной трагедии, случившейся в жизни Льето, прошло два дня. Танкред предложил на какое-то время освободить его от тренировок, но великан-фламандец категорически отказался. Всем было ясно, что, оставшись в одиночестве в общей каюте или, того хуже, в больничной палате, Льето в два счета станет неврастеником или потеряет контроль над собой. Зато если дать ему возможность по-прежнему участвовать в боевых симуляциях, он сумеет высвободить часть накопившейся в нем негативной энергии.
И действительно, наблюдая за ним во время тренировки, Танкред пришел к выводу, что мощь и отвага, которыми Льето раньше отличался, и теперь блистательно проявляются с прежней силой. Похоже, он пережил первоначальный шок и тщательно скрывал страдания, которые наверняка терзали его изнутри. Однако от Танкреда не ускользнуло, что, если боевая симуляция и вызывала в нем временное оживление, застилающая его взгляд печаль никуда не делась.
Вынужденные сражаться в таких сложных условиях, пятьдесят человек в ожидании приказов окружили своего командира. Прежде чем выбрать определенную стратегию, Танкред попросил у Энгельберта данные dirSat. Фламандец сразу же подключился к спутнику – или, скорее, к симуляции спутника, которым они будут располагать, когда окажутся на Акии, – чтобы получить обзор местности. На мониторе мгновенно появилось множество белых точек, и он выкрикнул что-то вроде: «Господи, да их там десятки, прямо над нами!» Но никто не смог расслышать конца фразы – его заглушил грохот начавшейся стрельбы.
Все солдаты бросились под прикрытие бесчисленных камней, в беспорядке лежащих у подножия скал. Очереди из винтовок Т-фарад хлестали с высоты, как ливень с градом, стуча по камню и выбивая снопы синеватых искр. Три человека рухнули в первые же секунды неожиданной атаки.
Танкред поискал взглядом Энгельберта. Наводчик нашел укрытие метрах в тридцати от него. Он связался с ним на его частоте и затребовал больше подробностей о позиции и численности неприятеля. В картине, обрисованной Энгельбертом, не было ничего обнадеживающего. Впадина, где они находились, выходила в ледниковую долину в форме ковша со стенками, круто спускающимися к старому ложу давно исчезнувшего ледника. И только через нее можно было вырваться из их высокогорной ловушки, а неприятель расположился через равные промежутки на восточном склоне, прямо у горловины впадины. Откосы долины возвышались как минимум метров на сорок и под таким углом, что взобраться на них было крайне затруднительно.
Танкред видел только один способ выбраться отсюда, и он ему чрезвычайно не нравился: прорываться напрямую. Дно долины шло под небольшим уклоном и было усеяно крупными глыбами, которые могли служить временными укрытиями. Но между их скоплениями придется бежать на виду. Танкред опасался, что ни один из них не выберется живым из этой мышеловки. И тем не менее он отдал приказы по общему каналу и начал маневр.