– Но зачем? Ты ведь его даже не знаешь.
– Да нет, на самом деле этот человек не так уж мне незнаком. Думаю, я уже видел его в легионе Роберта Нормандского, недалеко от владений моих родителей, в районе Уш. Кажется, его зовут Арган. Бандитское отродье.
– Роберт Дьявол? Военный советник Петра Пустынника? Срань господня!
– Не богохульствуй! – одернул его Энгельберт.
– Он самый, – подтвердил Танкред, поднося к губам кружку.
– Я никогда не понимал, – продолжал Льето, – почему высокопоставленные персоны вроде Петра Пустынника окружают себя такими поганцами!
Потягивая пиво, Танкред оглядывал верхние этажи.
– Да, мне этот вопрос тоже не раз приходил в голову. – На самом последнем этаже он, похоже, обнаружил то, что искал. – Как бы то ни было, не думаю, что провокация была случайной…
Друзья проследили за его взглядом и наверху, в гостиной, увидели Роберта Нормандского собственной персоной, сидящего с другими сеньорами за столом, расположенным рядом с круговым ограждением, откуда открывался прекрасный вид на зал. Герцог даже не смотрел вниз, демонстрируя полное безразличие к тому, что сейчас произошло.
– У этого барона с тобой какие-то счеты, поэтому он решил таким образом спровоцировать тебя? – спросил Энгельберт.
– Хм… между нами есть небольшие разногласия, но ничего, что могло бы оправдать такой образ действий.
– Если вы соседи, то должны быть знакомы?
– На самом деле почти нет: война долгие годы удерживала меня вдали от дома. Мой отец хорошо знал его отца, они вместе воевали во время английского мятежа, но сейчас наши семьи конфликтуют из-за территорий на стыке двух владений.
– А ты знаешь, почему его называют Роберт Дьявол?
– Потому что он вроде местного тирана, чье единственное занятие на своих землях – нести зло. Его подозревают в чудовищных преступлениях, совершенных из чисто садистского удовольствия, но ни разу не удалось представить весомых доказательств. И тем не менее обвинения дошли до самого папы и тронули его. Говорят, Урбан уже готов был отлучить его от церкви, когда этот жалкий тип записался в крестовый поход. Он ни за что на свете не упустил бы возможности вернуть себе достойное место в международном христианском сообществе.
Энгельберт яростно закивал:
– Вот почему эта часть обращения Урбана всегда вызывала у меня отчаянный протест. Обещать отпущение грехов любому крестоносцу – это неизбежный риск, что поход привлечет множество мерзавцев. Такое обещание имело смысл тысячу лет назад, когда в армиях постоянно не хватало людей. Но сегодня, и тем более для такой войны, следовало бы, наоборот, многим отказать. Нет, я решительно не могу понять.
– Это чистая политика, Энгельберт, – с горечью пояснил Танкред. – К религии никакого отношения не имеет.
Стояла уже глубокая ночь, когда Роберт де Монтгомери и его подручный двинулись к отведенному для важных персон выходу из «Вавилона». Широкая лестница вела в небольшой дворик, откуда можно было совершенно незаметно попасть на Центральную аллею.
– Не слишком-то удачно ты выступил, Арган.
– Понимаю, сеньор, мне очень жаль.
Они спустились по лестнице, потом подождали, пока те, кто вышел одновременно с ними, отойдут достаточно далеко, чтобы их не слышать. Чудовищно раздосадованный тем, что потерпел полный провал и не смог достойно проявить себя в области, где, как он считал, равых ему нет – в уличной потасовке, – Арган к тому же знал, что ему не избежать серьезного нагоняя.
– Тебе жаль, идиот? Я тебе обеспечу повод действительно пожалеть, если ты не дашь мне удовлетворительного объяснения!
– Я не понимаю! – зашипел Арган на грани срыва. – Я ему наговорил такого, что он просто должен был вцепиться мне в горло! У этого человека стальные нервы, если он сумел не реагировать на подобные оскорбления, да еще публичные!
– Или же твоя провокация была слишком примитивна, чтобы он слетел с катушек!
– Нет, сеньор, поверьте, кто угодно поддался бы гневу. Даже его друг, рыжий детина, не сдержался. И я уж было подумал, что с ним придется пустить в дело мой клинок, если бы другой парень не приказал ему сесть на место!
– Ты не только завалил поручение и не сумел заставить этого самодовольного ублюдка напасть на тебя, но еще и признаешься, что едва не зарезал солдата при всем честном народе! Ты что, рехнулся?
Раздавшийся из ниоткуда голос прервал их разговор:
– Если он нападет на кого-то из моих друзей, ему и правда придется побеспокоиться за свою шкуру.
Роберт и Арган резко обернулись, словно рядом с ними прогремел выстрел. Танкред вышел из тени под лестницей, где скрывался, и двинулся вперед. Вне себя от ярости, что не справился с заданием, да вдобавок, вздрогнув от неожиданности, еще и проявил секундную слабость, Арган сжал кулаки и прорычал:
– Ах ты, говнюк, сейчас покажу, как ты меня напугал!
Он сделал шаг к невозмутимо разглядывавшему его Танкреду, но Роберт удержал его за руку.
– Арган, – ледяным тоном произнес он, – ты ведь не собираешься давать этому человеку основания для законной самообороны?
Злобный прихвостень замер на месте, словно пес на предельно натянутом поводке, но продолжал с искаженным яростью лицом сверлить Танкреда взглядом. А тот, не обращая на него никакого внимания, дерзко и внимательно рассматривал его хозяина.
– И что же делает простой пехотный лейтенантишка у входа, предназначенного для аристократов? – выплюнул Роберт де Монтгомери, тоже раздраженный тем, что в первую секунду вздрогнул.
– Должен напомнить вам, господин герцог, что мое положение легко обеспечило бы мне доступ сюда. И тем не менее я никогда не пользуюсь столь показными привилегиями.
Грязный молокосос позволяет себе неслыханную наглость! Роберт, совершенно непривычный к отпору, на мгновение замер от удивления, но тут же ответил презрительным смешком. Если этот жалкий червяк думает, что сумеет помериться с ним силами всего лишь потому, что одолел его наемника, то милости просим, мало ему не покажется, Роберт доставит себе такое удовольствие.
– Что ж, племянник князя Тарентского, ваше вмешательство в частную беседу имело иную причину, кроме привычного вам хамского поведения?
– Чего вы от меня хотите, Роберт де Монтгомери?
– Абсолютно ничего, сопливый девственник. Что человек моего ранга может хотеть от деревенщины вроде тебя? Я и о самом твоем существовании едва помню.
– Не стоит считать меня деревенским дурачком! Я только что слышал, как вы вместе с вашим головорезом замышляли против меня какой-то заговор! Не знаю, почему вы на меня ополчились, но с вашей стороны было бы ошибкой думать, что я стану легкой добычей. Ваше положение не будет защищать вас вечно!
Сработало, подумал Роберт с удовлетворением, и времени мне потребовалось меньше, чем Аргану. Интересно, что его больше разъярило – «девственник» или «деревенщина»? Теперь оставалось только вогнать гвоздь поглубже.
– С какой стати мне ополчаться на такое ничтожество, как ты? Думаешь, если ты отличился в бою, то стоишь дороже грязи, из которой выполз? Твои родители живут как собаки, в нищем имении, их драгоценный сынок, на которого они возлагали все надежды, не дослужился в армии выше простого лейтенанта, а их дочь бесплодна, так что ни один мужчина, достойный этого имени, ее не желает!
Танкред ничего не ответил. Сжав кулаки и стиснув зубы, он не отрываясь смотрел в глаза герцога Нормандского. Было очевидно, что ему пришлось собрать в кулак все свое самообладание, чтобы совладать с бурлящим внутри гневом. Роберт всегда умел ударить по самому больному – таков был его врожденный талант.
– А теперь слушай меня хорошенько, – продолжил герцог, нагло уставив на Танкреда палец. – Если еще когда-нибудь ты посмеешь приблизиться ко мне в обход протокола, я буду рассматривать это как нападение и мой телохранитель с полным правом прибегнет к силе. Даже такому солдафону, как ты, это должно быть понятно, а?
Кулаки Танкреда по-прежнему подрагивали от напряжения. Казалось, еще никогда он не был так близок к тому, чтобы броситься на Роберта. Оставаясь чуть в стороне, Арган держал руку на рукояти ионизированного клинка, спрятанного под кителем, полный решимости продырявить шкуру этого человека при малейшем угрожающем жесте в сторону хозяина.
Роберт изобразил самую оскорбительную из улыбок:
– И долго ты собираешься торчать здесь сложа руки? Если тебе больше нечего сказать, можешь убираться в свою казарму, солдат.
Тогда, все так же молча, Танкред Тарентский бросил на него последний испепеляющий взгляд и ушел.
Наслаждаясь тем, что размазал противника, Роберт все же почувствовал в желудке небольшой спазм. Угроза, написанная на лице жертвы в тот момент, когда тот покидал поле схватки, произвела на него большее впечатление, чем он думал. В какой-то момент он испугался, что перегнул палку, но потом спохватился. Чего ему было опасаться от такого ничтожества?
Настенные часы общей каюты 48–57 показывали пятый час утра, когда Энгельберт проснулся.
Ему было очень жарко, и в горле пересохло; снова заснуть не удастся, если он не освежится. Он неохотно откинул в сторону простыню и отправился в туалет. Долго пил из сложенных ковшиком ладоней, потом смочил водой затылок. Возвращаясь к койке, он заметил, что занавеска ячейки Танкреда приоткрыта. Охваченный внезапным предчувствием, Энгельберт отдернул ткань до конца. Ячейка была пуста.
Он неодобрительно нахмурился.
Когда Танкред обнаружил тайный коридор, уровень адреналина у него в крови резко подскочил. Это было узкое пространство, зажатое между двумя сборными перегородками, внутри которых шли технические коммуникации. Не больше пятидесяти сантиметров шириной и без всякого источника света.
Сорок минут назад он незаметно выскользнул из каюты, чтобы посетить четвертый склад центральных прачечных. В три часа ночи переходы судна были пусты и безмолвны, по дороге он никого не встретил. Оказавшись на месте, он пересек яркие многоцветные ленты полицейских ограждений, запрещающих доступ к месту происшествия, и ему даже не пришлось прятаться.