После этих переговоров Петр вышел с еще большей путаницей в голове. Присущий ему комплекс политической неполноценности подвергал его терпение все большему испытанию, особенно в отношениях с Робертом де Монтгомери, с такой легкостью лавирующим в хитросплетениях власти, для которого интриги и махинации представлялись не просто неизбежным злом, а еще и извращенным удовольствием. Петр не понимал, куда ведут все эти расчеты. Какой смысл постоянно разделять людей на две категории: союзники или враги, умеренные или ультра, слабые или сильные? Если бы сеньоры вкладывали столько же пыла в защиту дела Божия, сколько они вкладывают в защиту собственных делишек, Церкви больше не о чем было бы беспокоиться.
Как такой святой человек, как Урбан IX, мог согласиться участвовать в этих ребяческих играх? Между тем Петр замечал, что его собственная неотесанность в этой области часто раздражала папу. Сегодня дело дошло до того, что для решения возникшей проблемы он посоветовал Петру обратиться за советом к Роберту! Эта мысль сработала как звоночек в голове, выведя его из задумчивости: было договорено, что на Совете он окажет содействие герцогу Нормандскому, и пора уже выполнять свои обязательства. Он подождал, пока не закончит Раймунд де Сен-Жиль, излагавший вопросы, связанные с интендантской службой, и взял слово.
– Господин герцог Нормандский, – сказал он самым, как он надеялся, естественным тоном, – вы сообщили мне, что дело той женщины, которую нашли мертвой в прачечных, получило неожиданное развитие. Мы вас слушаем.
Роберт де Монтгомери одарил Петра одной из своих фальшиво-почтительных улыбок, которые обладали свойством бесить того до чрезвычайности, и начал, как и было задумано:
– Не само дело в прямом смысле этого слова, сеньор претор. Как вы знаете, официальное следствие установило, что произошел несчастный случай. Тем не менее похоже, что племянник присутствующего здесь графа Тарентского решил провести собственное расследование, причем оставил за собой серьезный беспорядок.
Боэмунд, удивленный тем, что фамилия его семьи прозвучала в подобном контексте, вздернул брови и выпрямился в кресле.
Прежде чем продолжить, Роберт и его мгновенно осчастливил лицемерной улыбкой:
– Не далее как сегодня утром его вызвала полиция, которая выяснила, что он проник ночью на место трагедии – доступ куда по-прежнему запрещен властями – с целью провести частные изыскания. Затем он распустил слух, что обнаружил там секретный тайник. Дознаватель, которому было поручено дело, привел его непосредственно на место, с тем чтобы вынести порицание и наглядно продемонстрировать абсурдность его заявлений.
Роберт позволил себе несколько секунд паузы для достижения должного эффекта, затем продолжил:
– И тогда лейтенант Тарентский полностью утратил самообладание и выстрелил разрядом Т-фарад в стену, разрушив часть помещения, где они все находились. Отсутствием пострадавших, о которых нам пришлось бы скорбеть, мы обязаны исключительно отработанным рефлексам присутствующих.
Явно потрясенный, Боэмунд уже открыл было рот, собираясь заговорить, но Годфруа Бульонский его опередил:
– Я не знаю подробностей инцидента, но должен заметить одно: мне представился случай увидеть этого офицера в действии во время одной из симуляций в куполе. Он видится мне совершенно исключительной личностью как по своим тактическим достоинствам, так и по моральным. Если эту злосчастную стрельбу открыл действительно он, у него наверняка имелась серьезная причина так поступить.
– Достоинства этого человека не дают ему права разрушать общественное имущество и еще менее того – оказывать неповиновение властям! – возмущенно возразил Роберт де Монтгомери. – Он же применил боевое оружие вне стрельбищ, прямо посреди центральных прачечных!
– Ладно, ладно. Стрелять в стену…
Говоря это, Годфруа Бульонский весело усмехнулся, к большому неудовольствию Роберта. Он не позволит этому паршивому лотарингцу свести произошедшее к пустяку!
– Вопрос стоит иначе, – заговорил он более жестким тоном. – Военная репутация этого человека, напротив, обязывает его служить образцовым примером во всех своих поступках.
– Что вы можете сказать по этому поводу, сеньор Боэмунд Тарентский? – вмешался Петр Пустынник.
Вышеназванный сеньор вздрогнул, как если бы Петр прервал ход его мыслей, и ответил с явной неловкостью:
– Я глубоко огорчен сложившейся ситуацией, отец мой, и я поговорю с племянником, постараюсь вразумить его, однако, если Совет решит наложить на него дисциплинарные санкции, я не стану возражать. Я не ожидаю особого отношения к нему из-за нашего родства.
– Такая позиция делает вам честь, – одобрительно кивнул Петр. – Тем не менее я должен довести до сведения Совета, что данная проблема сложнее, чем кажется.
В этом момент появился паж, чтобы предложить сеньорам чая, и Петру пришлось оставить фразу повисшей в воздухе. То, что он собирался сказать, не должен был услышать ни один посторонний. Сердитым жестом он отослал молодого человека и подождал, пока двери закроются, чтобы продолжить:
– Имея в виду сложившиеся обстоятельства, я вынужден открыть вам информацию, которую обязался хранить в строгой тайне: дело в том, что Танкред Тарентский является одним из шести принятых на борт тамплиеров.
Боэмунд онемел от изумления, в то время как все остальные, обратив на него взгляды, выражали свое удивление различными возгласами.
– Вы были не в курсе, Боэмунд? – не удержался от вопроса Гуго де Вермандуа. – Даже вы! Ну и ну! Этот человек умеет хранить секреты!
– Действительно, – ответил граф Тарентский, – теперь я это понимаю.
– В силу договора, который связывает нас с орденом Храма, – продолжил Петр Пустынник, – я единственный на корабле, кому дозволено знать личности тех тамплиеров, кто поднялся на борт. Его святейшество папа Урбан Девятый сегодня разрешил сообщить вам эту информацию в виде исключения, сочтя, что она должна быть доведена до сведения членов Совета.
Роберт де Монтгомери воспользовался случаем взять слово:
– Таким образом его святейшество лишний раз демонстрирует тонкость своего политического чутья.
Уверенный, что это мелочная шпилька в его адрес, Петр бросил на герцога Нормандского ледяной взгляд, но все же позволил тому говорить дальше.
– Он желает показать нам двуличность этого человека, способного в глубочайшей тайне присоединиться к сообществу смутьянов, но также указывает, что мы должны проявить осторожность в обращении с ним.
При слове «двуличность» Боэмунд резко вскинул голову и бросил хмурый взгляд в сторону Роберта де Монтгомери, однако от возражений воздержался. Годфруа подумал, что граф не так подавлен, как кажется. Не приняв вызова, он не дал ситуации стать поистине драматичной. В этот момент вмешался сеньор Раймунд де Сен-Жиль:
– Причастность ордена Храма действительно усложняет ситуацию. Но возможно, тем самым нам представляется случай поставить орден в затруднительное положение и хотя бы частично заставить заплатить за его дерзость…
В знак сильнейшего раздражения Годфруа Бульонский возвел глаза к небу:
– А вы не думаете, что продолжать эту старую распрю уже просто нелепо? Вы не устали от абсурдного соперничества двух сообществ, которые молятся одному Богу? Если мы раз и навсегда прекратим рассматривать орден Храма как врага, возможно, и тамплиеры перестанут с подозрительностью относиться к Римской церкви! В конце концов, все мы верующие люди…
Петр Пустынник не мог не отметить про себя, что, несмотря на частые разногласия, которые сталкивали его с этим «умеренным» сеньором, он мог бы сделать абсолютно такое же заявление, не изменив ни слова.
– Ну разве не прелестную картину набросал нам герцог Нижней Лотарингии? – самым медоточивым голосом заметил Роберт. – Было бы так замечательно, если бы все люди доброй воли… и так далее, и так далее, и так далее…
Чтобы подчеркнуть последнюю фразу, он помахал рукой в воздухе, бросив Раймунду де Сен-Жилю заговорщический взгляд.
Этот идиот вечно должен все испакостить, подумал задетый за живое Годфруа Бульонский. Если он думает, что я могу похвастаться терпеливостью Боэмунда, то он…
– Довольно, господин герцог! – сухо бросил Петр Пустынник, подавив в зародыше неизбежную реплику Годфруа. – Совет крестоносцев собрался не для того, чтобы выяснить, любите вы орден Храма или нет!
Слащавая улыбка мгновенно сползла с лица Роберта: никто никогда не говорил с ним подобным тоном.
– К тому же, – продолжил Петр, повернувшись к Раймунду де Сен-Жилю, – и речи нет о том, чтобы доставить неприятности тамплиерам, как вы предлагаете. Орден рыцарей Христовых, конечно же, не обладает большим влиянием на борту «Святого Михаила», но не забудьте, насколько велико его влияние на Земле.
Гуго де Вермандуа, которого мало занимали политические интриги, громко спросил:
– Вопрос в том, почему племянник Боэмунда так уверен, что смерть этой женщины не несчастный случай? Нет ли тут связи с бытующим среди людей на борту странным мифом о безумном убийце, который бродит по ночам и испепеляет своих жертв?
– Россказни! – неожиданно вспылив, рявкнул Петр.
Гуго вздрогнул.
– Мне… хм… – продолжил Петр дрожащим от гнева голосом, – мне начинает надоедать этот глупый слух и то значение, которое ему придают. Люди на борту маются от безделья, вот и придумывают всякие языческие байки, и ничего больше!
– Но… я никоим образом не утверждал, что этот миф правдив, – пролепетал Гуго, смущенный внезапным приступом раздражения Pгаеtor peregrini. – Я только искал возможное объяснение странному поведению племянника Боэмунда.
Годфруа де Бульонский молчал с непроницаемым лицом, наблюдая за внезапной стычкой двух членов Совета. Он не упустил ни одной детали того, как отреагировал Петр Пустынник на упоминание о «мифе».
– Хотя эта сказочка для умственно отсталых не содержит ни грана правды, – заключил Петр холодным и решительным тоном, – в войсках о ней слишком много разговоров. Совершенно очевидно, что это дело рук группы диссидентов, которые подрывают дисциплину на борту, подпольно издавая богохульные листовки. – Он встал, показывая, что заседание закончено. – Все это слишком затянулось! Давно пора положить конец действиям всяких ренегатов, причем самым убедительным образом для тех, кому придет в голову прийти им на смену. Я отдам специальные указания на этот счет военным трибуналам.