– Нет, мне бы не хотелось. У меня работа и…
– Ну что за ослиное упрямство! Ты примешь мое приглашение, потому что это приказ!
Я был не в том настроении, чтобы подчиняться распоряжениям первого встречного солдата, однако что-то в поведении этого человека побуждало меня постараться узнать о нем больше.
– Послушай, я знаю, что тебе это наверняка кажется странным, – добавил он, – но мне необходимо поговорить с тобой.
Он выглядел по-настоящему смущенным. В то время как ни один легионер не был бы способен испытывать смущение ни в какой ситуации. В конце концов, что я теряю, если выслушаю то, что он там собирается мне сказать. Вдобавок, надеюсь, я достаточно тонкий психолог, чтобы вывести его на чистую воду, если это ловушка.
Чтобы у него не создалось впечатление, будто я уступил слишком легко, я несколько мгновений пристально смотрел ему прямо в глаза – что наверняка выглядело довольно комично, учитывая разницу в росте, – потом обреченно вздохнул:
– Пошли.
Как только молодой человек покинул зал, Танкред двинулся следом за ним.
Он понимал, что это глупо. Даже если парень что-то знает, он ничего не расскажет первому встречному. К тому же сам он рискует ступить на скользкую почву, от которой обещал Боэмунду держаться подальше. Но потребность узнать была сильнее.
Догнав молодого человека, Танкред пришел в растерянность от того, как тот себя повел. Он ожидал страха или недоверия, но не гнева. Значит, интуиция его не подвела. Реакции этого парня в зале суда доказывали, что он связан с осужденным.
А теперь, когда они сидели друг против друга за столиком, Танкред чувствовал себя и вовсе по-дурацки. Молодой человек спокойно его рассматривал, время от времени поднося к губам пивную кружку, хотя на самом деле практически не пил. Он же прервал молчание:
– Ну? Я вас слушаю.
Внезапно Танкред осознал, что непроизвольно обращался к парню на «ты». Ему стало немного неловко за свое высокомерие.
– Прошу, оставь ты это выканье.
Танкред мог бы поклясться, что на лице парня мелькнула легкая улыбка, как если бы он подумал: Хочешь поиграть в задушевный разговор? Понятно.
– Отлично, я тебя слушаю.
Нормандский лейтенант взвешивал каждое слово, чтобы не насторожить парня еще больше.
– В зале заседаний у меня сложилось впечатление, что ты… скажем так, принимаешь близко к сердцу судьбу того человека. И я подумал, что ты мог бы кое о чем рассказать.
– Почему я должен тебе доверять? Ты кто?
– Мое имя Танкред Тарентский. Обычно люди мне доверяют.
Прозвучало несколько выспренне, зато было правдой.
– Тарент? Ты как-то связан с Боэмундом Тарентским, военным советником этого крестового похода?
Н-да, не лучшее начало для задушевного разговора. Однако Танкред не привык стыдиться своего имени.
– Он мой дядя.
– Твой дядя? И ты надеешься, что я тебе доверюсь?
– А почему бы нет?
– Скажем так: аристократы обычно не очень расположены воспринимать критику. В высших сферах не слишком любят независимость суждений.
– А наша семья не отличается конформизмом. Могу заверить, что все сказанное тобой останется между нами.
Тот, казалось, обомлел от такой наглости:
– Ты откуда такой взялся, друг? Ты что, действительно считаешь, будто человек вроде меня может сказать, о чем он думает, человеку вроде тебя?
Внезапно Танкред хлопнул ладонью по столу. Он очень старался сохранять спокойствие, но парню тоже не грех было бы слегка поднапрячься.
– Прекрати принимать меня за образцового солдатика, который обязан думать, как его начальство! Я служил в таких военных кампаниях, где человеческая жизнь в глазах офицеров ничего не стоит! Если бы ты видел те ужасы, которые видел я, ты бы знал, что, проведя определенное время на войне, начинаешь понимать, насколько все относительно. Даже если ты кровный родственник одного из баронов крестного похода!
Молодой человек молчал, не сводя с него проницательного взгляда. Он не доверял незнакомцам, и Танкред вдруг подумал, что следовало бы брать с него пример. Не очень-то умно распинаться подобным образом на публике с его дисциплинарным прошлым.
– Если война тебе так отвратительна, что ты делаешь в этом походе? Мне казалось, желающих хватало, легко можно было бы уклониться.
– Ошибаешься. Для человека в моем положении уклониться было невозможно.
Тот медленно покачал головой, словно взвешивая ответ. Танкред решил, что пришел момент поговорить откровенно:
– Послушай, я уже устал подчиняться, не рассуждая. Вести войну за правое дело – благородная профессия. Но оказаться по другую сторону морали – это тот риск, на который я больше не готов идти. Я подписался на крестовый поход, в надежде, что столь важная цель позволит мне обрести душевное спокойствие. Но теперь я устал. Устал от компромиссов, от лжи. И теперь я хочу понимать, прежде чем подчиняться, я хочу знать, чтобы исполнять.
– Не слишком «уставной» подход…
– Я уже сказал тебе, что я не конформист. Поверь, очень может быть, что твои идеи мне ближе, чем ты думаешь. Этот суд шокировал меня не меньше, чем тебя.
– Я ничему не верю. Сначала скажи, о чем ты хотел поговорить, а потом я подумаю, можно ли на такие темы беседовать с незнакомцем.
Наконец-то он немного расслабился.
– Там, в зале, похоже, ты считал весь суд сплошным лицемерием. Почему?
– Это не совсем то, что я сказал. Я разозлился, потому что человек, которого осудили… – он поправился: – …которого приговорили, мой друг. Возможно, слова сорвались сами собой.
– Ты мне по-прежнему не доверяешь, – заметил Танкред. Он постарался, чтобы его голос прозвучал как можно более искренне. – Ты должен мне верить. Если у тебя есть информация, которую люди обязаны знать, то твой долг донести ее.
Молодой человек рассмеялся:
– Ты серьезно, Танкред Тарентский? Если бы у меня была «информация», как ты говоришь, последнее, что мне следовало бы сделать, – это ее обнародовать. Ты же видел, как они обошлись с моим другом! Его преступление в том и заключалось, что он призывал других думать своей головой. И потом, если ты класс Ноль, то должен быть как можно незаметнее, а не лезть на рожон.
– Класс Ноль? Ты насильно мобилизованный?
– А что? Ты не видел этой отметины?
Он похлопал по двум желтым полоскам на рукаве. Танкреду стало неловко, что он раньше не заметил этой детали.
– Видел, но как-то не сообразил. Я никогда раньше не разговаривал с бесшипником.
– И не без причины, – заметил тот едким тоном, – они делали все возможное, чтобы пореже с вами встречаться. Это считается дурным тоном. И готов поспорить, ты с самого начала полета не часто выбирался из тренировочных куполов.
– Да, не часто. Я… сочувствую, что тебя рекрутировали насильно.
Тут Танкред осознал, что никогда не задумывался о проблемах бесшипников.
Молодой человек вдруг разозлился. Он вскочил так же резко, как в зале суда:
– Кончай эту ерунду! Сам видишь, нам нечего делать вместе, лейтенант Тарентский. Давай, до скорого свиданья!
Танкред тоже поднялся:
– Нет, погоди!
– Что еще?
– Я был знаком с той испепеленной женщиной, которую нашли в прачечных.
Парень застыл. Он огляделся вокруг, потом подошел совсем близко к Танкреду и тихо сказал:
– Правда? Ты что-то об этом знаешь?
– Да, кое-что.
Молодой бесшипник на мгновение задумался, он колебался.
– И ты готов об этом поговорить?
– Да, но только баш на баш. Тебе тоже придется ответить на мои вопросы.
Парень, похоже взвешивал все за и против, потом решился:
– Ладно, найдешь меня завтра вечером после ужина в саду Святого Иоанна.
– Договорились, я знаю, где это.
Тогда, не добавив ни слова, парень направился к выходу.
– Кстати! – окликнул его Танкред. – Как тебя зовут?
– Альберик, – бросил бесшипник через плечо. – Альберик Вильжюст.
5 августа 2205 ОВ
Этим утром в программу 78-го смешанного П/К входил инструктаж.
С начала второй части полета все подразделения по очереди посещали серию лекций об Акии Центавра. Для 78-го это был первый раз. У большей части солдат идея «ходить в школу» не вызвала особого энтузиазма, но возможность узнать наконец чуть больше об их пункте назначения и о враге являлась достаточно притягательной. И все равно настроение было скорее сварливое.
Действительно, лекцию назначили на десять, и все явились вовремя, кроме лейтенанта. В отсутствие своего офицера им пришлось пропустить очередь и сидеть в зале ожидания, пока тот не соизволит явиться. У солдат, привыкших получать нагоняй за малейшую минуту опоздания, это отсутствие вызывало раздражение. И люди убивали время в брюзжании.
Как часто случалось, громче всех свое недовольство высказывал Арделион:
– Еще как минимум два часа валандаться до следующего захода, а мы даже не знаем, где он!
– Ага, – фыркнул другой солдат, – и без того этот инструктаж сплошное занудство, а тут еще маринуйся невесть сколько…
Олинд, Дудон и Рено играли в карты, устроившись на скамье под вентиляционной отдушиной, чтобы время от времени исподтишка посмолить сигаретку, выдыхая дым в трубу.
– Интересно, что за важные дела могут быть у лейтенанта? – ни к кому не обращаясь, спросил Олинд. – Этим утром он даже не проинспектировал каюту.
– После столовой он сказал, что ему нужно кое-что посмотреть, и ушел, – ответил Дудон.
Рено бросил туза на лежащие перед ним карты.
– Да не дергайтесь вы, – ухмыльнулся он. – Придет наш лейтенант рано или поздно. А я пока что классно вас общиплю.
Дудон попытался засмеяться с сигаретой в зубах, не выпуская карт из обеих рук, и в результате уронил на штаны пепел.
– Вот дерьмо! Чистые ж штаны, с утра надел!
– Ну, важные дела или неважные, – пробурчал Арделион, – а меня это начинает раздражать. Он своих людей вообще ни в грош не ставит!