А солдаты его подразделения! Как теперь, с сорванными погонами, он сможет командовать ими?
Его демоны! Разоблачительное свидетельство его пороков! Ему следовало тщательнее остерегаться их, решительнее бороться с ними. В своей гордыне он решил, что сумеет с ними совладать, но в конечном счете это они управляли им. Он всегда был всего лишь их игрушкой!
Внезапно ему показалось, что он задыхается. Воздев к небу руки со сжатыми кулаками, Танкред резко вскочил на ноги и закричал. Это был едва сдерживаемый вопль боли, со стиснутыми челюстями. Потом, исчерпав весь запас воздуха в легких, он стремительно вышел из каюты и двинулся по коридорам, шагая куда глаза глядят с единственной целью: изгнать все мысли из головы.
Почти на каждом углу постоянно передающие программы Интра информационные панели среди прочих последних новостей сообщали:
Лейтенант Танкред Тарентский, метавоин и легенда полей сражений, только что за нарушения дисциплины был официально разжалован в младшие лейтенанты, а также лишен всех военных наград. Помимо этого, согласно нашим источникам, по тем же причинам Урбан IX вписал его в книгу порицаний Ватикана.
Он не мог бы сказать ни сколько времени шел по коридорам, ни как оказался у церкви Святого Северина, одного из многочисленных святых мест на борту, куда каждый мог зайти в любой момент, чтобы предаться духовному созерцанию или помолиться.
Сидя в одиночестве на скамье в глубине храма, он бормотал все молитвы, какие только знал, нанизывая их одну за другой без всякой логики и не сводя пылающего взгляда с распятого Христа над алтарем. Возможно, он оставался бы там еще долго, застыв в одной позе, но чей-то голос вывел его из транса:
– Все ли в порядке, сын мой?
Танкред повернулся вправо и увидел кюре со строгим лицом, который неодобрительно его разглядывал. Ему в голову не пришло никакого ответа. Почему, вместо того чтобы вернуться в свое подразделение, он сидит здесь и механически читает молитвы? Тут позади кюре, в правом проходе, он заметил исповедальню и понял, что ради этого и пришел. Не говоря ни слова, он встал, словно поддавшись внезапному порыву, большими шагами двинулся к исповедальне и опустился там на колени. В некотором замешательстве от столь странного поведения кюре все же пошел вслед за ним и тоже устроился в узкой кабине, готовый выполнить свой долг по отношению к этому христианину, явно пребывающему в скорби.
– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил, – проговорил кающийся.
– Слушаю тебя, сын мой.
Хотя тон священника был немного суров, Танкред понял, что тот внимательно выслушает его.
– Святой отец, – заговорил он, не очень представляя, с чего начать, – я совершил грех гордыни. И эта гордыня внесла смятение и беспорядок в мою жизнь.
– Хорошо уже, что ты это понял, сын мой. И на какие опрометчивые поступки толкнула тебя гордыня?
Слова приходили с трудом. Танкред не исповедовался уже давно, и никогда еще у него не было столько поводов для покаяния.
– Я много раз нарушал дисциплину и, мне кажется, в глубине души рассчитывал, что мое имя защитит меня от наказания… Я не подчинялся приказам вышестоящих, и я… присвоил себе право самому вести расследование по делу, которым уже занималась полиция, несмотря на то что и начальство, и мой собственный дядя предостерегали меня.
– Все это, конечно, заслуживает порицания, – несколько машинально ответил исповедник, – но ничего трагического тут нет, сын мой. За время путешествия я слышал куда худшие вещи. Ты не должен приходить в такое уныние из-за столь незначительного прегрешения.
– Но дело в том… это еще не все, отец мой.
Танкред не мог бесконечно откладывать самые трудные темы.
– Я также поддерживал постоянные контакты с определенной категорией экипажа… с недовольными из бесшипников. Я даже поощрял такие мысли кое у кого из моих людей, у близких друзей… – Охваченный стыдом, он говорил все медленнее. – Я солгал, я поддался гневу, жестокости. Самой крайней жестокости… Я убил человека…
Священник ничего не говорил.
– Конечно, я сделал это, защищаясь, но что, если я мог бы этого избежать? Наверное, мне следовало хотя бы попытаться…
Танкред вдруг осознал, что ему осталось покаяться еще только в одном – в том, что он всегда боялся открыть кому-либо. Несущественное в юридическом плане, в моральном это было самым главным. Но теперь он оказался приперт к стенке, и пришел момент очистить совесть от этого груза. Сейчас или никогда.
– А самое худшее, святой отец… и давно уже… я впал в сомнение…
Он нервно провел по лицу ладонью и заметил, что щеки мокрые. Прежде чем ответить, исповедник долго молчал, словно тщательно взвешивал каждое слово.
– Ты прошел через самое трудное, сын мой. Господь послал тебе самое тяжкое испытание из всех, ибо оно содержит в себе все остальные: сомнение. Когда сомнение овладевает человеческим духом, оно смущает его взор, и все, на что он смотрит сквозь эту призму, выглядит деформированным, искаженным. И с той поры всяческие гибельные рассуждения начинают затмевать его дух – концепции, посланные самим лукавым, такие как разум, логика, критическое сознание… Пагубное заблуждение! Безумные, как слепо предаемся // Мы сладостно-обманчивым надеждам![86] На все соблазны у истинного христианина есть единственный ответ: вера!
Из нефа донесся шум передвигаемых стульев, – вероятно, люди усаживались, чтобы помолиться.
– Да, отец мой, – севшим голосом заговорил Танкред, – я вполне доверяю каждому вашему слову, но сегодня я потерян и не знаю, на каком я свете. Близкие и друзья отворачиваются от меня, почва уходит у меня из-под ног! Что мне делать?
Священник откликнулся без колебаний, словно ответ был у него уже наготове:
– Да направляет нас на всех путях // Его десница, та, что, проникая // в сердца людей, их и мягчит, и греет! // Она оберегала наш поход, // Она в пути преграды понижала; // Она срезает горы, сушит реки, // Она и зной, и стужу умеряет; // Она ветрам вещает плен и волю, // Она обуздывает ярость волн; // Для нас разносит в прах твердыни вражьи, // Для нас уничтожает вражьи рати[87]. Этим все сказано, сын мой. Вера есть единственный ответ! Стоит ей покинуть тебя – и ты заплутаешь.
Снова молчание. Танкред сидел, опустив голову и молитвенно сложив руки.
– Однако же успокой свою душу, – заговорил священник более теплым тоном, – ибо сегодня ты сделал главный шаг: ты понял, что впал в ересь и пошел по пути греха. Тебе еще потребуется время, чтобы завесы ослепления полностью разошлись, но повторяю тебе: сегодня ты осознал свои заблуждения, а это самое главное.
– Да, отец мой.
– Повторяй за мною, сын мой: Mea culpa, mea maxima culpa. О Господь мой, читающий в моем сердце, припадаю к Тебе в покаянии. Сожалею о своих ошибках и в будущем отвергаю всякий грех и всякое постыдное действо. Mea culpa, mea maxima culpa, в Тебе моя сила и опора, и я буду бдеть, дабы не совершить новых прегрешений. Но славить буду Тебя всякий час с чистым сердцем. Mea culpa, mea maxima culpa.
Танкред слово в слово повторял все, ударяя себя правым кулаком в грудь.
– А теперь ступай с миром и не забывай: тот, кто не следует за шагами пастыря, рано или поздно всегда низвергается в пропасть. Ты Miles Christi, твой священный долг – служить Господу, и никому другому. А главное – не твоей гордыне. В епитимью будешь читать девять раз в день на протяжении девяти дней «Отче наш».
– Да, отец мой.
– А еще, – несколько заученно добавил кюре, – очень важно, чтобы ты старался укреплять свою веру, а не подвергать ее сомнению. Вера, сын мой, – это не концепция. Ее нельзя ни взвесить, ни измерить. Ты не найдешь в ней никакой логики, никакого конкретного смысла. Тщетно пытаться понять ее, ибо она предваряет разум. Вера есть убежденность в будущем, она и твоя надежда, и твое упование. Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом[88]. Если ты поддерживаешь ее и холишь, она потечет в твоих венах, как огонь в вулкане, она будет оживлять тебя каждое утро и ежедневно давать тебе силы принимать свою судьбу. Вера в Господа, сын мой, – это всё.
Танкред услышал шум в кабинке священника и понял, что тот поднялся, собираясь удалиться.
– Вы… вы не дадите мне отпущения, отец мой?
Человек остановился. Сквозь зарешеченную перегородку Танкред угадывал его силуэт. Тот стоял, немного склонившись вперед: потолок был низким, а человек высоким.
– Не уверен, могу ли я… – начал он с сомнением.
Танкред понял, что кюре в конце концов догадался, с кем он общается, и, возможно, боится совершить ложный шаг, ступив на территорию Петра Пустынника. В конце концов, если глава крестового похода наложил на этого человека наказание, не дело простого священника тут же давать ему отпущение. Танкред с тяжелым сердцем уже готов был выйти из исповедальни, так и не освободившись от грехов, когда человек за перегородкой глубоко вздохнул и произнес:
– Ego te absolvo, mi fili[89].
И, не дожидаясь ответа, вышел из кабинки, хлопнув дверцей.
Оставшись один в полутьме, Танкред несколько долгих минут не шевелился, перебирая в голове все, что сказал ему суровый кюре. Принесла ли ему эта исповедь желанное облегчение, которое должна бы? Нет, он по-прежнему испытывал ту же глубокую печаль, что и придя сюда. Однако поступок кюре, который все же дал ему отпущение, вернул ему и проблеск надежды. Может, еще не все потеряно? Может, если он вновь будет стараться не сворачивать с пути добродетели, вера возродится в нем и он вернет себе душевный покой?
Терпеливо дожидаясь Танкреда, я устроился на краю нависавшей над Центральной аллеей палубы L, облокотясь на идущий вдоль нее стеклянный парапет. Рассеянно разглядывая бесчисленных прохожих, суетящихся сорока метрами ниже, я вдруг поймал себя на мысли, что мог бы перегнуться еще немного, нырнуть в пустоту, а потом оттолкнуться и устремиться вперед, но тотчас напомнил себе, что я не в Инфокосме. Перемещения в искусственном мире Нод-2 были настолько эффективны, настолько