вакуумную пушку с помощью своих людей, когда его накрыло антиполе. После первого удачного залпа мятежники наверняка переместили генератор, и потому им хватило времени установить его в этой зоне. Думаю, им потребовалось не больше трех или четырех минут, чтобы выцелить баржу.
Она рухнула точно так же, как головная баржа нашего конвоя: скачок вверх, исходящий от самого корабля, механически вобравшего отрицательную кинетическую энергию, производимую поддерживающим полем. Перед тем как баржа рухнула на крышу прямо на головы несчастных, которые успели высадиться, солдат, находившихся на гибких сходнях, выбросило в пустоту. Взрыв снес верхнюю часть здания, и ударная волна настигла нас секундой позже. Самолет-диспетчер резко тряхнуло, но он выдержал. К несчастью, наша позиция вынудила три пушки прекратить стрельбу, и мятежники воспользовались неожиданной передышкой, чтобы развернуть свои батареи в нашем направлении. Рой «Акантов» ринулся на нас, их поисковые лазеры ослепляли любого, кто глянул бы в ту сторону. Движимый инстинктом, наш пилот резко набрал высоту, уходя от траектории ракет. Не поступи он так, меня давно бы уже не было в этом мире. Поэтому всю последовавшую бойню я наблюдал с высоты. Худшее зрелище за всю мою солдатскую жизнь.
Две наши позиции были одновременно поражены первым залпом. Одна из пушек схлопнулась при попадании, спрессовав всю материю в радиусе пятидесяти метров, и взорвалась при достижении критической массы. Другая не была задета напрямую, но лучше бы уж была. Ракета разрушила нижние этажи здания, на крыше которого она стояла, и взрыв перекосил весь дом. Крыша поднялась в воздух, потом накренилась вместе с вакуумной пушкой в тот самый момент, когда из нее производили выстрел. В тяжелом вооружении промежуток между пуском заряда и самим залпом достигает пяти секунд – столько времени требуется для аккумулирования энергии. Я понял, что следующий выстрел пойдет не в намеченную цель, когда увидел, как ее ствол чудовищно медленно отклоняется к левому флангу, точно в направлении линии наших батарей. Дальнейшее стало до ужаса логичным.
Раздался выстрел, который снес верхние этажи зданий слева, в том числе дома, где находилась ближайшая пушка. Но залп подобного типа, произведенный практически в упор, просто так не останавливается. Волна энергии продолжила свою траекторию, действуя как гигантский пробойник, и две наши другие позиции тоже были сметены. А та пушка, из которой произвели залп, сгинула вместе со всеми людьми, когда обрушилось здание.
За несколько секунд, словно в зловещей игре, мы потеряли еще одну баржу, пять пушек и, скорее всего, около четырехсот человек. Я был совершенно оглушен и растерян. Все мелькало вокруг на огромной скорости, и мне казалось, что я кружусь, как в кошмаре, и скоро разобьюсь о землю. Не знаю, сколько времени я пребывал в этом отупении, пока не услышал, что пилот кричит на меня, пытаясь вывести из ступора и получить приказания. Новые «Аканты» могли вылететь с секунды на секунду, и только еще ведущийся огонь из трех оставшихся пушек мог им помешать. Пилот третьей баржи, находясь в километре от места событий, без устали твердил, что не сможет долго оставаться в воздухе, поскольку из-за предыдущей встряски судно проявляет все бо́льшую неустойчивость. Я принял единственно возможное решение: запросил у штаба срочную эвакуацию.
От ответа оператора международного аэропорта у меня кровь застыла в жилах: и речи быть не может ни о какой эвакуации, пока задание не будет выполнено. Я был потрясен. Как далеко было все это от занятий по военной тактике в академии! Там нас учили во время сражения сохранять хладнокровие, чтобы принимать наилучшие решения при любых обстоятельствах, а здесь я с головой погрузился в хаос реального боя, где все реагировали истерично и в ущерб здравому смыслу.
Тогда я сорвал с пилота нашлемный микрофон, чтобы самому поговорить с оператором. Я поклялся, что, если он не начнет процедуру немедленной эвакуации, я вернусь и на своем самолете-диспетчере разнесу его контрольную вышку. На том конце повисла тишина, и я увидел, как на главном мониторе высветился приказ об эвакуации. В этот момент мой пилот заорал: «„Акант“ в непосредственной близости!» Нас засекла ракета. С нами было покончено. Я отреагировал рефлекторно, активировав приказ о катапультировании.
Когда меня выбросило в водоворот звуков и света, не дававший ни малейшей возможности сориентироваться, от ускорения у меня помутилось в глазах. Единственное, что я успел увидеть, – странный балет десятка силуэтов, вылетающих из самолета-диспетчера, и сразу затем – слепящую вспышку взрыва. Огненный шар довольно серьезно обжег мне руки и лицо, но я этого даже не заметил.
Мини-отталкиватели моего кресла умудрились худо-бедно посадить меня на землю, и я, пригнувшись, побежал в очищенную нашими людьми зону безопасности. Все, кто остался от нашего отряда, ждали там эвакуации. Растерянные, перепуганные люди. Тень тех солдат, которых я видел всего несколько часов назад. Все бросали на меня обвиняющие взгляды, и никто, казалось, не радовался тому, что я тоже уцелел. Я их не порицаю, они не могли знать, почему все так произошло. Раз уж я оказался единственным офицером, оставшимся в живых, я и нес ответственность за катастрофу.
Десять минут спустя прибыли семь супергрифов и взяли на борт сто сорок восемь выживших.
Сто сорок восемь из тысячи.
В прохладе наступившей ночи они по-прежнему сидели рядом под ивой. За все время рассказа Клоринда не шелохнулась, а Танкред смотрел прямо перед собой, не осмеливаясь повернуть к ней голову.
Вспоминать эту историю во всех подробностях означало бередить старые раны, но, как ни парадоксально, он испытал облегчение, словно скинул давно давивший груз. У него было совершенно отчетливое ощущение, что он наконец покончил с этим эпизодом своей жизни.
Клоринда все еще молчала. Возможно, не нашлась что сказать после услышанного. Танкред встревожился, но тут почувствовал, как она положила руку ему на плечо. Тогда, по-прежнему глядя куда-то вдаль, он мягко накрыл ее ладонь своей. Пошел мелкий дождь, зашуршав в листве, но толстые ветви ивы служили надежным укрытием.
– Это немыслимо – оказаться таким молодым в подобной бойне… – медленно произнесла Клоринда, решившись наконец заговорить. – И я полагаю, что после этого база НХИ была…
Она не рискнула закончить фразу. Танкред кивнул и без всякого выражения произнес:
– В конце концов база попала в руки повстанцев, и весь гарнизон был истреблен…
Молодая женщина сделала глубокий вдох, а потом выдохнула:
– Что случилось потом? С вами, я имею в виду. Было официальное расследование?
– Мне вменили в вину ошибку в командовании. Грубо говоря, меня обвинили в том, что я не последовал стратегии, предложенной командиром, даже после его смерти.
Клоринда была ошеломлена:
– Какая бессмыслица! Раз вы уже знали, что там имеется генератор антиполя, это было бы равнозначно самоубийству.
– Когда военные власти считают, что назревает мятеж, они порой проявляют крайнюю упертость, – ответил смирившийся Танкред.
– Но они вас, конечно же, не обвинили в мятеже, – удивилась Клоринда, – иначе вас бы не просто разжаловали: вы оказались бы в тюрьме. И надолго.
– Отчего же, вначале обвинили. Потом, выслушав показания выживших, прекратили следствие. Большинство солдат подтвердили мои слова, и судьи признали, что я изначально совершил ошибку, не последовав стратегии Тюлье, но в дальнейшем командовал правильно.
– Командовали правильно? Да вы просто спасли этих людей. Если бы не трагическое неповиновение сержанта, вы, возможно, спасли бы и базу.
– Они ничего не желали знать и разжаловали меня до сержанта. Я только что выпустился из академии в Дании и не пробыл младшим лейтенантом и недели. Такое и само по себе трудно пережить, но все стало еще хуже, когда я решил обжаловать это решение. Начались долгие процедуры, я бился как проклятый, но увязал все больше и однажды решил плюнуть. Я был несправедливо осужден, и мне даже не хватило мужества сражаться до конца. Я поклялся, что больше со мной такого не случится.
Теперь Клоринда понимала, в каком состоянии духа пребывал сидящий рядом с ней бывший лейтенант.
– И вот это случилось снова… – тихо произнесла она.
Внезапно почувствовав себя абсолютно обессиленным, Танкред опустил голову и ссутулился:
– Теперь я не знаю, что и думать. А если это моя гордыня заставила меня в тот момент увидеть все в таком свете? А что, если я мог бы избежать кровавой бойни?
Поняв, что его снова затягивает пагубная спираль самоуничижения, Клоринда решила, что пора действовать, пока он окончательно не потерял веру в себя.
Она повернулась к нему и заговорила самым властным своим тоном:
– Танкред Тарентский, послушайте меня. Признаю, что Господь послал вам суровое испытание. Однако Он не сразил вас. Возможно, Его промысел в отношении вас сегодня еще кажется неясным, но я знаю, что вам предстоит свершить великие дела в этой жизни, можете мне поверить!
Он неуверенно улыбнулся.
Хотя сегодняшний день стал одним из худших в его жизни, он чувствовал, что Клоринда действует на него именно так, как он надеялся, когда позвонил ей после полудня. Не то чтобы он пришел в полную норму, но чувствовал себя явно лучше. В некотором смысле ей удалось невозможное: разогнать сгущавшиеся со вчерашнего дня тяжелые тучи, чтобы сквозь них смог наконец пробиться луч света. Гроза еще громыхала, но на горизонте уже становилось светлее. Танкред размышлял, кто еще сумел бы сотворить с ним такое. Внезапно вся его любовь к ней вспыхнула и хлынула по венам раскаленным потоком.
– Я не знаю, что сказать… – удалось ему выговорить. – Вы… чудесная.
Она расхохоталась, потом ухватила его за воротник. И все с той же ободряющей улыбкой медленно притянула к себе:
– Мне кажется, это неплохо для того, кто не знает, что сказать.
Несмотря на то, как завораживающе действовало на его обострившиеся чувства лицо амазонки, Танкред невольно отметил, с какой силой она притягивает его к себе. Когда их губы соприкоснулись, он с затуманенным сознанием и рвущимся из груди сердцем ощутил электрический удар. Воспоминание об их первом поцелуе никуда не делось, но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило сейчас. Сознавая, как хрупок этот момент, он отдался ему целиком, смакуя мельчайшую подробность, наслаждаясь охватившим его сладким оцепенением и боясь спугнуть его, пока оно не поглотило его целиком.