ИСКУШЕНИЕ
Очень не нравился Семке великий пост: и того не следует, и этого нельзя.
— Нет, нет, Семочка, и молочка тоже не положено… великий грех, — говорила мать, когда он с жадностью поглядывал на масло, которое она сбивала из сметаны.
А пост тянулся очень уж долго. Говорили, что надо поститься целых семь недель. Сперва Семка отмечал прожитые дни угольком за трубой на печи, а потом пропустил один или два, запутался и бросил это занятие: очень уж долго было ждать вечера, чтоб поставить наконец заветную черточку.
А колбасы, что висели на чердаке под крышей, так и стояли перед глазами. Как только Семка просыпался, тут же и видел их на длинной жерди в кольцах: и тонкие, маленькие, и потолще, средние, и совсем толстые, как будто надутые, перевязанные грубыми суровыми нитками.
А какой же шел от колбас запах, особенно от тех, которые коптились с можжевельником…
Семка не обращал внимания на все остальное, хранившееся на чердаке, и даже когда мать посылала за веником — а веники висели напротив колбас на другой жерди, — не на веники смотрел он, а на колбасы.
Да и не диво. Семь недель великого поста трудно было выдержать мальчонке. Сиди день за днем на картошке, капусте да квасе. Даже постное масло для приправы бывало редко.
Но однажды Семка повеселел. Как-то, раненько встав, мать сказала:
— Ну уже скоро, Семочка, пасха. Несколько всего деньков осталось. А придет божий святдень, тогда все можно.
И после этого, когда мать посылала его за чем-нибудь на чердак, он держался стойко и даже улыбался, потому что скоро его мучениям конец.
Вот пришел и предпасхальный день. Мать наварила яиц, покрасила их луковой чешуей, завязала в платочек и послала Семку ко всенощной в церковь, чтоб освятил святой водой. «А почему бы мне не освятить и кусок колбасы, — подумал Семка, — она ж, верно, будет еще вкуснее?» Подождав, когда мать отлучилась из хаты, он быстренько смотался на чердак, отломил от самого толстого кружка добрый кусок и спрятал его в карман свитки.
Ко всенощной мальчишки шли быстрым шагом. До церковки, что красовалась на взгорке большого села, было верст пять. Уже повернуло к весне. Земля очищалась от снега, только кое-где по лощинам меж густого кустарника еще лежали снежные заплаты. Слышался на вершинах деревьев грачиный грай. Во рвах журчала вода. У всех ребятишек были узелки с яйцами для свячения. А у Семки к тому же еще и тайный кусок колбасы, которой он думал полакомиться сразу же, как батюшка покропит. Тогда ведь уже не будет греха!
На погосте у церкви было много народу. Понятно, сошлись со всех окрестных сел. Вечером началось богослужение. Когда все двинулись в церковь, в ней, небольшой, деревянной, стало тесно. Семка с ребятами стояли сзади. Им даже не видно было батюшки, только слышался его хрипловатый голос да хор с клироса. Прошло некоторое время, стало душно. Семка почувствовал, что онемели ноги. Захотелось выйти на волю, и он, тихонько пятясь, добрался до паперти, потом повернул на погост. Пощупал карман, на месте ли колбаса, а то боялся, на вытащил ли кто из мальчишек в тесноте.
«Есть!» — обрадовался он. И так захотелось Семке поглядеть сейчас же на этот заманчивый кусочек! Он тихонько пробрался в конец кладбища, где, спрятавшись за кустарником, развернул льняную тряпочку и полюбовался. Однако опять старательно завернул, чтоб как-нибудь не согрешить. Вспомнил страшную икону, что висела у них в красном углу: на ней был нарисован ад, на большой поленнице дров жгли грешника, а вокруг хохотали страшные, хвостатые и рогатые черти, подкладывая еще и еще коряги. А самый главный черт, сатана, подцепив грешника за язык вилами, тащил его неведомо куда…
И хотя у Семки прямо слюнки текли, так ему хотелось отведать колбасы, но он, трижды перекрестившись, отправился снова в церковь, к людям, и стал сзади, слушая, что там батюшка говорит.
Но сам Семка молиться уже не мог. Так захотелось есть, что прямо ноги дрожали. Изо всех сил отгонял он от себя мысль о колбасе, пробовал даже повторять шепотом молитвы вслед за батюшкой, чтоб забыть о соблазне, но ничего не выходило. Кусок колбасы, прикосновение которой он все время чувствовал, не давал покоя. «Ну, хоть полижу немножко, есть не буду, какой же тут грех», — рассуждал он и, поколебавшись еще, пошел опять в те же кусты. Развернул тряпочку, взял колбасу в руки, повернул голову в одну сторону, в другую, оглянулся, — как будто никого не видать, — поднес колбасу к носу — ах, как приятно защекотало в носу, запахло можжевельником, — лизнул только с кончика. Робко лизнул и тут же забыл обо всех угрозах, не выдержал: укусил раз, второй, а потом расхрабрился и начал подкрепляться как следует. И вдруг стегнул его пронзительный голос:
— Ага, попался!.. Ты что ж это делаешь, паршивец? Скажу батюшке, да и матери скажу!
Перепуганный Семка узнал деревенского парнишку Минку, попытался спрятать остаток колбасы в карман, но Минка схватил его за руку:
— Нет, брат, так не пойдет! Давай сюда, а то скажу. Всем скажу, греховодник!.. Давай я освящу, а тогда съедим…
Семка выпустил недоеденный кусок колбасы из рук.
Минка только этого и ждал. Он начал набивать рот Семкиной колбасой и смачно чавкать. Да еще и насмехался:
— Вот как надо уничтожать грешную скоромину… А теперь пошли к колодцу, напьемся, грех смоем, — весело сказал он Семке.
Потом они оба дружно стояли в церкви и, услышав «Христос воскресе», подставили под кропило батюшки крашеные яйца.
Напрасно Семка боялся, чтоб не уличила его мать. Вывернуться помог кот Мурзик, вдруг соскочивший с печи. Надо было только выбрать удобную минуту. Она как раз и наступила. Как только Семка отдал матери свяченые яйца, мать тут же отправилась к старенькой соседке, чтоб отнести ей пару свяченых крашенок. Семка стремглав кинулся на чердак, подбежал к обломанному кольцу колбасы, помусолил край во рту и поцарапал острыми ногтями. Ну вот теперь пускай вся вина падет на Мурзика.
Вернувшись, мать постлала чистую льняную скатерть на стол, украсила ее дерезой и расставила разную вкусную еду перед Семкой: пирог и яйца, масло и творог.
— Ай, пойду ж я еще, Семочка, да отрежу копченой полендвички да колбаски…
У Семки заколотилось сердце. Он не знал, удался или не удался его обман. А что, если вдруг?.. Он услышал, как в сенцах заворчала мать. И тут же успокоился, потому что на все сени разнесся пронзительный кошачий визг…
— А чтоб ты провалился!.. А чтоб ты сдох, это же надо — столько колбасы упереть, — приговаривала мать.
Но долго сердиться в святой день грешно, и они вкусно позавтракали вдвоем в пасхальное утро. А потом Семка побежал к ребятам катать пасхальные яйца и забыл обо всем.
Только Мурзика было жалко. Когда вечером, на печи, Мурзик подошел к нему, Семка погладил кота по выгнутой спине и тихонько прошептал:
— Ну, прости!.. Это ж на мне грех, а не на тебе.
Но Семка теперь уже не боялся греха так, как до этого. И даже черти, что были нарисованы в красном углу, не казались такими страшными.
Декабрь 1971 г.
Несвиж
БЫЛ ТАКОЙ…
Жил Антон Ясень со своей матерью в конце села Церковище, немного даже на отшибе. Сосновую пятистенку поставил еще его отец Пилип в первые годы революции из панского леса. И потому что от деревенских хат отделяла Антонову усадьбу небольшая рощица, прозвали этот уголок «Затишек». А укрепилось это название, может быть, еще и потому, что тихий человек был Пилип — Антонов отец, который помер вскоре после того, как построился, так и не пожив в свое удовольствие в новой хате. Никто не слышал от него ни ругани, ни крику. Да чтоб и пел он когда, тоже не замечали. И отошел Пилип незаметно, и люди скоро свыклись с тем, что не видно его никогда. Тем более что и сын Пилила Антон не отличался бойкостью, был во всем похож на отца. Как будто во дворе или в огороде копошился все тот же Пилип, только помоложе. А на работе с Ясенем мало кто встречался. Был старый Пилип ночным сторожем в колхозе. Помер — встал на его место сын. Не нарушала тишины и хозяйка хаты — Антонова мать Альжбета. Она, стыдливая сызмалу, может, потому что прихрамывала, всегда старалась держаться в сторонке от людей.
Когда Антон после смерти отца пришел ему на смену и, закинув ружье за спину, выходил на дежурство, кое-кто, увидев его издалека, шутил:
— Ишь ты, Затишек пошел… Можем спать спокойно!..
А так оно и было. Тихий, тихий Антон, а все видел. Молчаливый, молчаливый, но не проспит, всегда там, где надо, с ружьем похаживает. Никаких происшествий при нем не случалось. Младший Ясень знал, что над его молчаливостью и застенчивостью подсмеиваются, но задевало его за душу только, когда шутили над ним девчата.
— Затишек!.. Затишек!.. И спит, и ходит!.. — неслось иной раз ему вслед, и он даже боялся подойти близко. Когда зазывали его в хоровод, где было много и хлопцев, и то не решался присоединиться.
— Пускай себе Затишек, пускай себе «спит и ходит», — горько повторял он, но из ночи в ночь по-прежнему шагал один между колхозных амбаров и сараев.
Он очень подходил для своей работы, где тоже необходима была тишина. Небольшого роста, с круглым загорелым лицом и спокойными серыми глазами, всегда одетый в серую свитку, он и сам не выделялся в темноте среди посеревших от времени стен колхозных построек.
Мало кто интересовался Антоном Ясенем, ведь редко кто с ним и встречался. Ночью он ходит, полдня спит, а потом возится у себя в садике или на огороде. Да и сам Антон не очень стремился на люди.
А все же как-никак задела одна его сердце. Это была доярка — маленькая Дорота. Так получалось, что каждое утро она первая спешила на работу. И как раз тогда, когда Антон после ночи возвращался по тропке от колхозной фермы домой, они встречались. Небольшая, черненькая, вертлявая Дорота никогда не пропускала Антона, чтоб не пошутить. Поравнявшись с ним, непременно крикнет:
— Ах ты, мое золотко!.. Ах ты, мой Затишечек!.. Когда же ты ко мне сватов зашлешь?..