А еще, бывало, с налета и обнимет хлопца. Антон смутится, даже онемеет, едва на ногах устоит, закраснеется, а Дорота порхнет от него, и долго еще слышно молодому сторожу, как она хихикает за его спиной.
Сперва это не нравилось Антону. Чтоб не встречаться, он несколько раз возвращался с дежурства другой — дальней — дорогой, а потом привык и, когда не видел Дороту, даже скучал. У него начали роиться кое-какие планы насчет маленькой доярки-хохотушки. Дело в том, что и Дорота, как Антон, была в некотором роде одинокой. Жила она с маленькой дочуркой Верочкой. Поехала как-то по вербовке на лесозаготовки в Карелию одна, а вернулась вдвоем с ребенком. Так и жила с девчушкой в старой отцовской хате. Кроме двоюродной сестры Ульяны, никого у Дороты родных не было. Никто у нее не спрашивал, откуда у нее Верочка, а сама Дорота, хоть и хохотушка, об этом молчала.
«А почему бы… да и не так…» — думалось иной раз Антону. И он видел Дороту на своем дворе… И на сердце становилось тревожно и жарко, когда представлял, как смеется она у него под окном. Да и Верочка не помешает… Но дальше мечтаний Антон не шел, он не обмолвился об этом и Дороте при встречах. Не показывался он и на деревенских гулянках, хотя и скучал по ней. А она всегда там бывала. Так и остался он «Затишком». Без всяких перемен шла его жизнь.
И вдруг все перевернулось. Крепко всполошила война деревенскую тишину. Не только растревожились люди, но, казалось, и хаты встопорщились, насторожились. Все чаще слышались вопли и плач. Парни пошли в солдаты. Сзади шел за ними и Антон Ясень. Может быть, потому он отставал, что провожала его, прихрамывая, мать. Люди видели, как, попрощавшись с сыном у высокого камня, уголком платочка вытирала она глаза и долго глядела вслед. И когда какая-то неугомонная болтушка попробовала бросить:
— Ишь ты, и Затишек пошел, вот задаст фашистам жару!.. — маленькая Дорота так цыкнула, что шутница даже отскочила. А Антону, который оглянулся в последний раз на прощание, показалось, что он видит слезы на глазах не только у матери, но и у Дороты.
Через несколько дней пришли немцы. И хотя в деревне они не задержались, а оставили небольшой гарнизон в ближайшем местечке, все равно спокойной жизни не стало. Потянулись долгие, мучительные дни. То и дело налетали из местечка и немцы и полицаи, грабили все, что им вздумается. Где-то далеко грохотала война, о которой рассказывали те, кто вернулся домой из окружения или вырвался из плена. Кое-кто, не выдержав, подался в лес, в партизаны. Иногда приходила весть о ком-нибудь из церковищенцев в писульке, неведомо как переданной. А об Антоне Ясене ни слуху ни духу. Но вспоминала о нем, видно, только мать. Сколько раз видели люди, как она стояла у того большого камня на выгоне, где распрощалась с сыном, и долго вглядывалась в даль. А потом потихоньку, прихрамывая, еще больше сгорбившись, возвращалась домой. Совсем безмолвным стал Затишек. За год войны, может быть, одна Дорота несколько раз наведалась в этот уголок, посочувствовала одинокой страдалице. Старая Альжбета, оставшись одна, на глазах чахла. И только когда Дорота вспоминала об Антоне, казалось, загорались глаза на ее землистом лице. А потом люди видели мать Антона все реже и реже, пока однажды не нашла Дорота в Затишке старуху на постели недвижной. Она, позвав соседей, и похоронила ее. Пришло из лесу на похороны несколько партизан, с которыми зналась Дорота.
Остался пустым Затишек, пока однажды не сказал Дороте посланец от командира отряда:
— Переходи в Ясеневу хату, недаром она зовется Затишком. Нам удобнее будет заглядывать, чтоб узнать, что у вас делается.
Не стала спорить Дорота и потому, что в душе все еще надеялась на встречу с Антоном, да и отцова хата была совсем ветхой.
Так и ожил Затишек. Дорота с Верочкой стали там жить. Правда, они расположились только в пристройке: в ней, считавшейся черной половиной, была большая печь, у стены широкая деревянная кровать, застланная домотканым одеялом, в красном углу стол и образа Николая-угодника и пречистой богоматери под вышитыми рушниками. Дорота не стала трогать икон. Она знала, что старая Альжбета часто на коленях молилась перед ними об одном: чтоб Антон здоровым вернулся домой. Вообще Дорота ничего не переставляла в хате, думала — вернется Антон, пусть застанет все, как ему привычно. На чистую половину ходила редко и Верочке наказывала, чтоб ничего там не трогала. А Верочке уже шел четвертый год, и она обо всем допытывалась. Как-то однажды, когда они пришли с матерью на чистую половину, чтоб полить герани на окнах, Верочка вдруг неожиданно спросила:
— Все говорят, что их таты воюют, а где мой татка, мама?
Дорота растерялась, если б кто-нибудь был при этом, увидел бы, что щеки ее залились краской, а глаза помрачнели. Она на минуту замялась, но, находчивая по характеру, взглянула на фотографии, что висели на стене под стеклом в деревянной рамке, и показала на Антона:
— Вот где твой татка, доченька!..
И Верочка, взобравшись на табуретку, долго приглядывалась к усатому дядьке, как будто раздумывая, правда ли он ее татка, а потом вдруг быстро чмокнула его в лицо.
У Дороты даже сердце заколотилось от этой детской ласки, и сама она, вздохнув, подумала: а куда бы лучше, если б так оно и было…
Дорота и Верочка жили в Затишке, но вокруг не было тишины. Деревня находилась как бы в нейтральной зоне. В местечке немцы. В лесу партизаны. То и дело налетали фашисты с полицаями и, пограбив вволю, возвращались снова в местечко. Приходили и партизаны. Надо было и подзапастись харчами, и помыться, и починить одежду.
О том, нет ли в деревне немцев, узнавали у Дороты. А бывало и так, что ночью кто-нибудь стукнет трижды, как условлено, в темное стекло — и Дорота откроет. А потом, завесив одеялами окна, встречает гостя и рассказывает ему, что видела накануне в местечке, куда часто ходила по заданию партизан.
В деревне все меньше и меньше оставалось мужчин, зато их больше стало в лесу. Как-то однажды собрались партизаны с силами и ударили по местечку. Разбили немцев. Но задержались в местечке недолго. Подошел большой карательный отряд, выбил оттуда партизан, загнал в глубь леса и обрушился на Церковище. Забрали тогда последних коров, сожгли несколько хат. Сгорела и старая Доротина хата.
Теперь уже Дорота и не думала оставлять свой новый приют. Хотелось только дождаться Антона, тем более что несколько раз на день Верочка тащила ее на чистую половину:
— Мамка! Пойдем поглядим на нашего татку!..
А про Антона Ясеня все не слыхать. Ну, пускай фронт далеко. Немцы распускали слухи, что и Москву взяли. А теперь, как говорил недавно один партизан, где-то на Курской дуге бьются, и маленькая Верочка переспрашивала:
— Мамка, это какой дугой бьются? Той, в какую дедушка Восип (отец двоюродной сестры Ульяны) коня запрягает?
— Глупенькая ты!.. — шлепнула тогда Дорота Верочку. — Это так большое поле называется, где наши дерутся с гадами, оно далеко отсюда.
— А татка наш там?
— Там!..
И сама уже верила Дорота, что Антон и в самом деле — отец Верочки, и еще больше болело сердце, что его нет. Попал в Церковище один бежавший из плена и ушел в лес. Дорота спрашивала у него, не видел ли где Антона?
— Нет, должно, погиб, — сказал тот…
И Дорота горевала, что ответ этот лишает ее надежды на встречу.
Утешало Дороту только то, что все больше колошматили партизаны немцев. Вот и из ближнего местечка их выбили. Теперь только в районном городке держатся. Сбежал вместе с немцами и полицай Микита, который сам был из Церковища. В Церковище прочно расположились партизаны. А у Дороты почти официально находился их штаб. С окраины села хорошо просматривалась дорога, откуда можно было ждать нападения. И хотя были у партизан выставлены посты, Дорота не раз замечала, как партизанский командир и комиссар настороженно поглядывали в ту сторону.
Партизаны воевали. Выходили на операцию, исчезали на несколько дней и снова возвращались. В Доротиной хате теперь звучало и радио. И Дорота слышала сообщения Москвы о том, что немцы уже из многих мест бегут.
— Теперь нам надо бить их как можно крепче, — говорил Дороте командир отряда… — Надо всем, чем можно, помогать фронту гнать их отсюда.
Однажды он обратился к Дороте:
— Вот и тебе выпало задание. — И поставил перед ней корзинку с яйцами. — Надо отнести в город. Я скажу, кому передать.
Дорота удивилась, но когда командир снял несколько рядов яиц, увидела на дне маленькую черную бомбу. А что это была за бомба, она хорошо знала, за войну всего нагляделась.
Попрощалась Дорота с Верочкой и пошла. Не впервой выполняла она партизанские поручения, надеялась, что и на этот раз все обойдется хорошо. А неожиданно дело обернулось иначе. В городе, как назло, встретился ей полицай Микита. Он знал о связи Дороты с партизанами. Как ни старалась она отвести глаза, Микита разворошил корзинку и, обнаружив там бомбу, ударил Дороту кулаком, как гирей, так что она потеряла сознание.
А потом тюрьма, и никто уже не слыхал, куда девалась Дорота.
На Церковище же налетела тьма карателей. Снова отогнали партизан в лес. Ульяна забрала Верочку к себе. Перевезла она кое-что из самых нужных вещей Антона и Дороты. А Верочка не расставалась с отцовской карточкой, которую она сняла со стены в Затишке. Была у нее и фотография матери. Теперь уже Верочка ждала обоих — и мамку, и татку.
Весной Верочка бегала от тетки в Затишек узнать: а может, появились мамка с таткой, да забыли о ней. Но уже издалека видела, что напрасно надеялась, потому что знакомая хата за рощицей стояла по-прежнему с закрытыми ставнями, с прибитыми к ним крест-накрест досками.
— Погоди, погоди, уже недолго, — утешала Верочку тетка.
А однажды утром, когда взрывы так тряхнули хату, что даже стекла посыпались, тетка схватила Верочку и бросилась с ней в погреб под сенцами.
— Не бойся, — прижимала она девочку к груди, — это мамка с таткой немцев выгоняют.
Днем, когда все вокруг стихло, вышли они на улицу. И увидели, что с выгона бегут в село запыленные солдаты в касках, с автоматами наперевес. Разве только на минуту останавливались они у какой-нибудь хаты напиться воды и бежали дальше. С цветами встречали их жители. Обрадовалась и Верочка, когда принял от нее несколько ромашек один дядя, который высоко поднял ее и поцеловал, а сам побежал за товарищами. Верочка посмотрела на его усы, но это был не татка, спросила у Ульяны, а та сказала: