— Татка, видно, из другого села немцев выбивает. Подожди, подожди, придет… А с ним и мамка вернется.
Не раз еще потом ходила Верочка в Затишек, поджидая своих.
И вот однажды на рассвете Антон Ясень пришел домой. Пришел запыленный от долгой дороги, с вещевым мешком за спиной. Как только ступил во двор и увидел заколоченные окна, сразу почуял недоброе. Он даже не решился войти в хату. Присел на покореженном крыльце, глянул на кучи мусора во дворе, на зияющую в хлеву дыру вместо двери и понял, что тут давно уже никто не живет.
А скоро он уже знал, что мать его умерла и некоторое время жила здесь Дорота с дочкой. И что Дороты тоже нету. Рассказали ему обо всем соседки, которые гнали коров на выгон. С ними же он и перешагнул порог своей хаты. Поставил Антон свой солдатский мешок на лавку, сел за стол и охватил голову руками. Слушал соседок, изредка отвечал на их вопросы и не заметил, как в хате набиралось все больше и больше народу и как появились перед ним на столе и буханка хлеба, и кувшин молока, и стрелки лука, а тут же и бутылка, заткнутая куделью. Ее принес тоже солдат, вернувшийся домой раньше и работавший уже колхозным кузнецом.
И хотя все знали, что Антон не слишком говорлив, однако беседа налаживалась и становилась все живее. Но вдруг возбужденный детский голосок перекрыл все.
— Татка… татка приехал!.. — вбежав в хату, кинулась Верочка Антону на грудь. — А где мамка, таточка?.. — спрашивала она, крепко обхватив его заскорузлую шею руками.
Антон, растерявшись, стоял с девочкой посреди хаты и, в ответ на детские ласки, взволнованно целовал ее черненькую головку и недоуменно поглядывал на окружающих. Но не успел прийти в себя, как в хату прибежала Ульяна и, увидев эту картину, потихоньку, намеками объяснила солдату, в чем дело.
И тогда он решился. Сходил на кладбище и, мысленно посоветовавшись с матерью, в тот же вечер перевез Верочку к себе.
Так и стали, ожидая мамку, жить вместе отец с дочкой.
Прошло несколько лет. Устоялась, наладилась жизнь. В Церковище отстроились хаты. Да и колхоз стал на ноги. Антон Ясень по-прежнему работал сторожем. Подросла Верочка и начала ходить в школу. Узнала она, что погибла ее мамка. А Антон так привык к девочке, что не мог и дня без нее прожить. Напрасно намекали некоторые одинокие соседки, что худо мужику без хозяйки. Антон и думать не мог, как это изменить маленькой Верочке. Тем более что и в доме у них все ладилось. Справлялся он в хате после ночного дежурства сам, да и девочка много помогала.
А как хорошо было с Верочкой долгими осенними вечерами. За окном дождь, ветер гудит, даже ставни скрипят, а девочка, прижавшись к нему, просит:
— Расскажи, татка, как ты воевал?
И Антон, хотя не любил рассказывать об этом другим, охотно вспоминал о том, что ему довелось пережить на фронте. Говорил он медленно, часто останавливаясь, как бы заново переживая то, что происходило когда-то, а она, затаившись, слушала и часто вздыхала. Много случаев рассказал он ей, немало тягот довелось ему преодолеть за четыре года. Но больше всего запомнился девочке один рассказ ее татки:
— Вот как это было. Перед нашими окопами проходило минное поле. Мы тогда оборонялись, а немцы наступали. А чтоб им было труднее прорваться к нам, примерно в полукилометре от нас наши саперы наставили мин. Так что́ сделали, гады! Вывели из села стариков, женщин и ребят и погнали перед собой на мины. Невозможно было смотреть, как подрывались наши люди. Крик, вопли, плач… а стрелять по своим мы не могли. На наших глазах все погибли. А когда остались одни немцы, мы ударили так, что положили первые ряды, а остальные откатились назад. Глядели мы с болью на горы невинно загубленных людей и вдруг видим: что-то маленькое шевелится. Глянули в бинокль: ан это хлопчик живой… Что тут делать? Вызвались добровольцы спасать. Пополз один, но был подбит… И другой тоже не добрался. Погиб. Тогда вызвался из нашей роты один тихий, неприметный солдат. И вот он дополз и вернулся с раненым хлопчиком. И самого солдата ранило, но малыша он спас. В тот же день мы освободили все село.
— А кто он, тот, который спас хлопчика, тата?
— Был такой…
— А как его звали?
— Не помню… Был такой, — только и услышала она во второй раз.
Антон Ясень, как всем известно, человек неразговорчивый, замкнутый, никому не рассказывал о своих военных похождениях. Но Верочка все-таки однажды заставила его заговорить. Как-то в День Победы пригласили бывшего солдата Ясеня в школу. Видно, не без Верочкиной подсказки. Антон пришел. Он рассказал школьникам о том, как воевал, и опять про отважного солдата. Но так и не назвал его фамилии. «Был такой», — уже в который раз слышала Верочка в ответ на эти вопросы.
А по селу поползли уже новые шуточки. К прозвищу «Затишек» прибавилось еще и «Был такой». А дети, которые всегда интересуются наградами, иной раз больно обижали Верочку:
— У твоего таты, видно, ничего и нету!..
…Миновало несколько лет. Отстроилось и похорошело село. Поднялся против школы каменный колхозный клуб. Выросли дети. Вера ходила уже в десятый класс. Антон к ней приглядывался. Стала такой же неугомонной щебетушкой, как и ее мать. И только сам он не изменился. По-прежнему ходил на дежурство, а потом молча ковырялся в огороде. Люди даже забыли, что он и на войне был. И вдруг однажды приехал в село районный военный комиссар.
Прежде всего зашел к Антону Ясеню. А когда вечером народ собрался в колхозном клубе, на газике примчался комиссар, и с ним Антон и Верочка. Но больше всего удивились, когда военный комиссар, прочитав Указ, прикрепил на грудь бывшему солдату орден Славы и рассказал, за какой подвиг он награжден. И рассказ комиссара чуть не слово в слово повторил то, о чем неторопливо и порой неумело рассказывал детям Антон Ясень.
— Так вот кто этот «Был такой»! Вот тебе и Затишек! — послышалось из толпы школьников, стоявших у стены.
А если бы вы видели, как гордо возвращалась Верочка со своим татой домой.
ХРИСТЯ
Как увидела Христя синюю, зубчатую стену родного бора, ноги ее подкосились. Она присела на камень у дороги и как уставилась в туманную даль, так и не могла оторвать глаз. Там и теперь, казалось Христе, что-то таится неясное. И дрожащая рука еще крепче прижала небольшую ладанку к груди. А в этом засаленном лоскутке, с которым она не расстается не первый уже год, самое дорогое для Христи — несколько беленьких прядок — волосы ее Максимки. Оттуда — а где это, она и не знает толком, но далеко, в местности, которая называлась тошным именем Аушвиц, — Максимка не вернулся. Он лежал на нарах рядом с ней неподвижный, сухонький, зеленый, и в памяти ее остался беленький пушок над холодным лобиком, который шевелился, когда она в беспамятстве что-то шептала над ним. Христя лежала с неживым уже мальчиком целые сутки, боясь открыть, что он умер, знала, что его заберут и тогда она останется совсем одна… Ночью отрезала прядку белых волос и, завернув в тряпочку, спрятала за пазуху…
Где-то далеко пропела пастушья труба. Христя встрепенулась. Ведь она вправду дома, а проклятый Аушвиц где-то там, кажется на другом конце земли. Она даже не знает, как попала в родные места и сколько дней была в пути. «А может, мне кажется, что я дома, — испугалась Христя. — Может, это не я, а кто-то другой пришел сюда, а я лежу там на грязных нарах, — не верила, что можно было вырваться из этого пекла. — А может быть, я только сплю», — Христя даже ущипнула себя за руку. — Больно… и значит, живая… — Вот уже сколько лет, как Христя знает одно только чувство — боли… И сегодня, хотя она вернулась, но боль в груди не стихает, а становится острее. Христя глядит на дорожку, что желтым пояском покатилась в сторону леса, и глаза ее ищут Максимкины следы. Ведь он бежал тогда впереди, чтобы спрятаться, как говорил, на густой елке в беличьем гнезде от злых разбойников, что убивали людей и жгли хаты.
Поправив небольшую котомку за спиной, она идет к лесу, хотя деревня, знает хорошо, остается в стороне, за пригорком. Только ей одной на песке дорожки видны такие маленькие отпечатки пяток и пальчиков сына. И она выбрасывает из головы то, как лагерная «капа», ощерив зубы, вырвала у нее из рук остывшее тельце и кинула в тачку. Нет, видно, этого не было. Это только сон. А ее Максимка там, в лесу, и в самом деле под густой елью, где была их землянка. Она помнит, как мальчик прижимался к ней в темные ночи, когда грохотало вдали и таинственно, тревожно гудели деревья.
Христя прибавляет шаг. Торопится. Вот уже знакомая кладочка через ручей. Тут Максимка попросил напиться. Она даже позволила ему немножко посидеть на доске и поболтать в прозрачной воде босыми ногами. Христя вспомнила, как, уходя, мальчик еще раз жадно припал к воде, и ей сейчас тоже захотелось утолить жажду. Став на колени и сполоснув руки в воде, зачерпнула полные пригоршни и припала к ним губами… Напившись, мокрыми руками провела по лицу. Показалось, что какая-то сверхъестественная сила наполнила грудь и даже глаза стали видеть зорче. Христя еще больше заторопилась. Теперь она твердо убедила себя, что там, в лесу, ее ждет радость. Она пристальней вглядывалась в чащу, и ей казалось, что вершины деревьев приветливо клонятся ей навстречу. А когда вошла под их густую сень, сосны и ели, и верно, гомонили ровным, размеренным гулом. Как будто ничего и не изменилось. Правда, то там, то сям торчали деревья со срезанными макушками, чаще попадались выворотни, но так, помнит, бывало не раз, когда над лесом проносилась буря. Только трепещущие осинки шелестели, словно хотели что-то поведать, и она спешила скорей туда, в густой ельник на островке, где, помнит, так уютно было с Максимкой. Вот уже и тропка, которая ведет от лесной дорожки туда, где, наверное, ждет ее родной маленький мальчик с белым вихорком на круглой головке. Он всегда неожиданно выбегал к ней навстречу.
Но — что это? — тропка как будто заросла. «Видно, мало ходят по ней, да нет, это, должно, после дождей так поднялась трава», — утешает себя Христя… А Максимка ее там, она верно это знает… Вот и примета уже близко: вон он, высокий пень, обросший седым мохом, как бородой… Все звали его «дядька Антон», да он и в самом деле был похож на дядьку Антон