«…Прости за столь «размашистое» и «крупнокалиберное» письмо — так я пишу сейчас, когда приходится писать от руки (иначе не вижу букв — если они мелки)». И в другом месте: «Я все вожусь со своими биографическими записками. Начал писать, а сейчас и сам не рад: очень трудно все это мне дается — ведь я пишу почти не видя того, что пишу».
Вот так нелегко было писать Михаилу Васильевичу свою замечательную повесть «На Ельнинской земле», которую с большим интересом встретили читатели. Примечательно, что недуг не наложил печати уныния на содержание повести, она правдиво отражает бурную, полную энтузиазма юношескую жизнь поэта и сельского активиста, она светла и оптимистична.
В тридцатых годах Михаил Исаковский по приглашению Союза писателей СССР переехал в Москву. Поэту хотелось быть в центре литературной жизни, да и слабое здоровье требовало постоянного наблюдения врачей.
В моей дружбе с Михаилом Васильевичем было столько уважения и даже почитания, что я никак не мог осмелиться называть его на «ты», пока он сам не настоял на этом.
«Я только не совсем понимаю, — писал он мне в ответ на мое письмо, — почему ты, обращаясь ко мне, называешь меня на «вы» и пишешь в возвышенном тоне. Ведь мы же друзья и можем говорить друг с другом проще обо всем, что только потребуется. Мне кажется, что это так».
Трудно перечислить все, что Михаил Васильевич сделал для меня. Переводил стихи и поэму «Леса Наддвинские», написал предисловие к моему двухтомнику, изданному в Гослитиздате на русском языке, постоянно помогал советами. Но самым главным, конечно, было непосредственное общение с поэтом. Мы много говорили с ним о советской многонациональной поэзии, к которой Михаил Васильевич относился заботливо, любовно и вместе с тем очень требовательно. Для нас, белорусских поэтов, было большой радостью, когда Михаил Васильевич брался за перевод наших произведений. За выдающийся вклад большого русского поэта в дело популяризации белорусской литературы правительство Советской Белоруссии присвоило М. В. Исаковскому звание заслуженного деятеля культуры БССР. Помню, Михаил Васильевич не смог из-за болезни приехать в Минск, чтобы получить грамоту и Почетный знак. Президиум Верховного Совета БССР поручил эту приятную миссию мне. Я написал Михаилу Васильевичу о своем приезде. И в ответ получил его письмо:
«Я буду очень рад получить белорусскую медаль и буду с удовольствием носить ее, если она приспособлена для этого. А если для носки не годится, то лежать ей на моем письменном столе — на самом видном месте. Я говорю это не в шутку. Мне действительно приятно то звание, которое присвоила мне Белоруссия — страна совсем-совсем родная, как и Россия».
Я уже говорил, что был Михаил Васильевич скромен необыкновенно. В жизни он, казалось, только и думал о том, чтобы не сделать кому-либо неприятное, не потревожить кого-либо своей просьбой. Помню, с каким трудом он мне признался, что хочет попросить об одном одолжении. А дело было вот в чем. Его легковая машина порядком поизносилась, требовались кое-какие части для ремонта, в частности крылья. В Москве он и не ведал, к кому обратиться. Узнав о его нужде, я с готовностью взялся помочь ему, уверенный в том, что белорусские хозяйственники не откажутся помочь Исаковскому. Так и получилось. Белорусские снабженцы послали поэту и необходимые для машины крылья, и еще кое-какие части. А Михаил Васильевич не замедлил прислать письмо с благодарностью. Подписал он его так: «Окрыленный Исаковский». Как это верно и поэтично!
А вообще Михаил Васильевич был весьма щепетилен, даже в мелочах. Антонина Ивановна, его жена, рассказывала мне об одном случае. Как-то пошел Михаил Васильевич на почту получить книги наложенным платежом и вдруг при получении растерялся. Ему не хватало для оплаты одной копейки. Почтовики предлагали ему взять посылку, а копейку отдать потом, но он ни за что не согласился. И хотя туда и обратно предстояло пройти не меньше трех километров, а при его здоровье это было нелегко, он все-таки сходил домой, и когда необходимая копейка была вручена, взял посылку…
М. В. Исаковский внимательно следил за развитием молодой поэзии. К нему обращались за помощью молодые поэты, и он сердечно помогал им. Но всегда говорил только правду, пусть и неприятную для молодого автора, хотя и в вежливой форме, но правду суровую. Как-то однажды один из молодых поэтов упрекнул Михаила Васильевича за то, что, перечисляя произведения, помещенные в какой-то антологии, он наряду с классиками не упомянул его имя, хотя его стихотворение будто бы этого заслуживало. Исаковский весьма откровенно ответил ему:
«…писатели, жизненный путь которых еще не закончен, все же должны быть гораздо-гораздо скромнее. Во всяком случае, такое название, как «великий»,«гениальный», «классик», обычно дается уже после смерти (да и то не сразу). В Москве живут писатели, о которых наверняка можно сказать, что впоследствии они будут названы и великими, и классиками, и прославленными, и как угодно. Но сейчас ни один из них — ну, скажем, Икс, Игрек или Зет — ни за что не позволит поставить себя в такой ряд: Пушкин, Икс, Толстой, Лермонтов, Игрек, Некрасов. Ну и так далее».
Михаил Васильевич очень радовался, когда к нему приходили друзья. Он как бы преображался. И, обычно не велеречивый, любил поговорить о том, что его волновало, о новом, что появлялось в поэзии. В последние годы он побывал в туристских поездках во Франции и Италии. Помню, на одной из встреч, на которой были Александр Прокофьев, Николай Грибачев и его давний друг, генерал авиации, Михаил Исаковский удивил нас своей острой наблюдательностью: он рассказывал об особенностях заграничного быта и, как всегда, делал это с тонким, глубоким юморком.
На наших встречах он, обычно не любивший публичных выступлений, отступал от этого правила, читая из нового, а больше юмористические, дружеские пародии и эпиграммы. Ему нравились такие беседы, и он подолгу не отпускал друзей.
Да это и понятно: он часто и подолгу хворал, и это удручало его. Помню, Михаил Васильевич тяжело переживал и то, что не может принимать надлежащего участия в общественной жизни. Особенно его волновало, что, как казалось ему, он недостаточно активно выполняет свои обязанности перед избирателями как депутат Верховного Совета РСФСР.
— Вот понимаешь, — жаловался он, — на письма я, конечно, отвечаю и тоже с помощью писем делаю кое-что по просьбам избирателей, но ведь этого мало. Я привык сам говорить с людьми о их нуждах. С юношеских лет привычка…
Да, Михаил Васильевич, член партии с 1918 года, в юношеском возрасте был не только свидетелем становления советской власти на селе, но и активным участником событий. Жизнь народа диктовала ему сокровенные строки стихов, и его очень мучил вынужденный, из-за болезни, отрыв от своих земляков-избирателей. Зато с каким интересом и нежностью он рассказывал о поездке со своим другом Александром Трифоновичем Твардовским в родную Глотовку. Он как бы оживал при этом, и лицо его светлело, когда он вспоминал о добрых переменах в родном селе.
А выезжать ему в последние годы было все труднее, разве что удавалось иногда побывать в своем деревянном домике во Внукове. Так хотелось посетить родные места, вспомнить юность, хотелось проведать близкую его сердцу Белоруссию, куда настойчиво приглашали друзья. Он радовался, когда удавалось осуществить свой замысел. Однажды он написал мне:
«А ответить вовремя на твое письмо я просто не успел: соблазнили нас поехать в Ленинград, где мы и прожили некоторое время. В частности, были мы у Саши Прокофьева на даче, ночевали там, ездили на озеро Красавица. Антонина Ивановна ездила смотреть Корабельную рощу, которую посадил еще Петр Великий. Одним словом, все было хорошо. Плохо только то, что, как еще раз подтвердил ленинградский опыт, ездить мне стало трудно. Да и с глазами моими творится что-то такое, что часто становится страшновато за те остатки зрения, которые у меня еще сохранились».
Но больной поэт не сдавался. Он продолжал работать, и, хотя изредка, в печати появлялись его стихи, статьи и переводы. Он отобрал лучшее, наиболее важное, созданное им за творческие годы, и составил четырехтомник избранных произведений, который вышел в издательстве «Художественная литература». Много и увлеченно работал он и над автобиографической повестью «На Ельнинской земле» — повестью о своей юности. Как он радовался, что завершил первую часть! Но продолжить написанное ему уже не пришлось…
Наверное, он предчувствовал неизбежное, хотя никогда не говорил об этом. Только жаловался, что из-за болезни позвоночника сидя уже работать не может. А не работать тоже не мог и поэтому собирался заказать какую-то подставку, чтобы писать лежа. Однажды я приехал к Исаковскому и застал Михаила Васильевича и Антонину Ивановну необычайно оживленными. Михаил Васильевич был «парадно» одет, чисто выбрит, весь какой-то подтянутый, да и Антонина Ивановна принарядилась. Все объяснилось, когда появился фотограф Кочнев. Михаил Васильевич сказал:
— Я ведь знал, что ты придешь сегодня, и потому попросил товарища зайти… Давай поснимаемся на память…
Сказано это было полушутливо, но с ноткой затаенной грусти.
Фотограф сделал много снимков и Михаила Васильевича одного, и с Антониной Ивановной, и со мной.
Тот вечер запомнился еще одним знаменательным событием. По телевидению шла интересная передача, посвященная Александру Твардовскому. Говорилось в ней и о верной, сердечной дружбе двух больших поэтов-смолян.
Я следил за передачей и время от времени посматривал на Михаила Васильевича. Он жадно через свои большие очки всматривался в экран, внимательно слушал, боясь пропустить хотя бы слово, и временами вздыхал… Вся жизнь, очевидно, проносилась в эти минуты перед ним.
Когда передача окончилась, он как бы встрепенулся и начал рассказывать о том хорошем, что ему довелось пережить вместе со своим другом. Я воспользовался тем, что разговор шел об Александре Трифоновиче, и попросил Михаила Васильевича послушать написанные мною воспоминания о Твардовском. Михаил Васильевич внимательно прослушал, сделал пару дельных замечаний, а потом с грустью добавил: