[157] с суровым обветренным лицом бывалого воина и спросил, поклонившись Сократу:
— Можешь ли научить меня добродетели, мудрец?
И Сократ, с улыбкой взглянув на него, ответил:
— Разве добродетели можно научиться?
— Как же иначе? — удивился лаконец.
— Что касается меня, чужеземец, то я вообще не знаю, что такое добродетель. А если я не знаю, то как я могу научить?
И спросил лаконец:
— Так мне и сказать у себя дома?
— И не только это скажи, но и о том, что я, кажется, нигде не встречал человека, который бы знал это.
— Но почему же нельзя научиться добродетели, Сократ?
Тут-то и приблизился к беседующим демагог Анит, увидав которого, сказал Сократ:
— Вот как кстати ты пришел, Анит. Не хочешь ли поучаствовать в нашей беседе? Ведь как-никак ты сын самого Антемиона, человека мудрого и богатого, разбогатевшего не случайно и не как счастливец, получивший Поликратовы сокровища[158], но благодаря собственной мудрости и усердию. И сына воспитал он достойно, как считает большинство афинян, выбирающих тебя на самые высокие должности. С такими-то, как ты, и надо исследовать истину. Усадите-ка его поудобнее, друзья мои.
И, усевшись на ступеньке портика, спросил Анит, делая вид, что не уловил насмешки в славословии Сократа:
— О чем же беседа?
И Сократ спросил:
— Скажи, Анит, если мы хотим сына твоего Анита сделать искусным врачом, к каким учителям мы его пошлем? Не к врачам ли?
— Только к врачам, — сказал Анит.
— А если захотим сделать из него хорошего кожевника?
— К кожевникам, конечно.
— А к кому пошлем его, если он желает научиться добродетели? Не к тем ли, кто провозгласил себя учителями добродетели?
— Кого ты имеешь в виду? — насторожился Анит.
— Ты и сам понимаешь, что я имею в виду софистов, — сказал Сократ, — ибо именно софисты всем твердили, что они — учителя добродетели.
И сказал Анит с негодованием:
— О боги! Разве ты не знаешь, что софисты — очевидная гибель и порча для всех умов?!
— Что ты говоришь, Анит? — И Сократ лукаво усмехнулся. — Тогда они просто безумцы, а не мудрецы.
— Вовсе они не безумны, — начал сердиться Анит, косясь на сына, пристально внимающего спору. — Скорее уж безумны юноши, платящие деньги софистам, еще безумнее родители, вверяющие своих сыновей этим обманщикам, а того безумнее граждане, позволяющие им въезжать в наши города!
— Уж не обидел ли тебя, Анит, кто-нибудь из софистов, что ты так зол на них? — спросил Сократ.
— С чего бы мне злиться на них? Слава богам, ни с одним из них я даже не знаком.
— Ну, хорошо, — согласился Сократ, — тогда сам назови нам тех, у кого вот этот молодой лаконец может сподобиться добродетели.
И Анит сказал:
— Да любой достойный афинянин поможет стать ему лучше.
— Скажи-ка, Анит, а что, эти достойные афиняне сами собой стали такими, ни от кого не учась?
— Почему же? Они обучались у тех достойных граждан, кто жил раньше их. Или, по-твоему, мало рождалось в нашем городе доблестных мужей?
— А были ли они, эти доблестные мужи, и хорошими учителями добродетели, вот что хотелось бы знать. Согласен ли ты, к примеру, что Фемистокл был доблестный человек?
— Еще бы!
— Значит ли это, что, если кто и был хорошим учителем добродетели, так это он?
— Думаю, что так!
— Тогда вспомни: его сын, Клеофан, был отличнейшим наездником. Он умел и прямо стоять на лошади, и на полном скаку, стоя бросать с нее дротики, и вытворял еще немало чудес; и все это преподал ему отец. Ты, верно, слышал об этом от стариков?
— Слышал.
— Так что сказать, будто сын Фемистокла был бездарен по природе, нельзя?
— Как видно, нельзя.
— Но слышал ли ты, что Клеофан был добродетелен в том же, в чем его отец, в государственной мудрости?
— Совсем напротив…
— Вот, видишь… Так что же, Фемистокл нарочно не захотел приобщить своего сына к мудрости, которой сам был славен?
— Как видно, не захотел! — уцепился Анит за Сократово предположение.
И Сократ сказал:
— Вот тебе и великий учитель добродетели! А ведь ты, Анит, признал его одним из лучших среди наших предков…
И не зная, что сказать, молчал Анит краснея. И, поглядывая на отца, усмехался младший Анит.
И тогда сказал Платон, шевельнув могучими плечами:
— Хотел бы и я привести пример, Сократ. Ты ведь знаешь, Анит, что Перикл, человек и вовсе выдающейся мудрости, воспитал двух сыновей от первой жены, Парала и Ксантиппа?
— И что же? — нехотя откликнулся Анит.
— Так неужели он не хотел их сделать мудрыми? А что из этого получилось? Оба они были известны больше своей глупостью, чем добродетелями.
— А может быть, Периклу недосуг было заняться сыновьями? — сердито вопросил Анит.
Ответил же ему Сократ:
— Но ведь он был первым гражданином в пашем государстве! Уж он-то мог бы позаботиться найти учителей, кто сделал бы его сыновей доблестными. Вот и получается, Анит, что, видно, добродетели обучить нельзя…
И рассмеялись поражению Анита все свидетели, а сын его с таким презрением кольнул отца глазами, что в гневе вскочил демагог и оказал, грозя Сократу толстым пальцем:
— Что-то больно легко ты порочишь государственных мужей, Сократ! Я бы посоветовал тебе поостеречься делать это впредь! А тебе торчать здесь нечего! — оборотился он к Аниту-младшему, но, встретив насмешливый взгляд его, стукнул в гневе посохом и ушел.
Сократ же сказал с сожалением:
— Мне кажется, Анит не на шутку рассердился…
И, зло блеснув глазами в сторону отца, сказал его сын:
— В рассказе Эзопа говорится, что если тронуть свинью, она начинает визжать. У свиньи ведь нет ни шерсти, ни молока, нет ничего, кроме мяса. И как только ее тронешь, она визжит, думая, что ее хотят извести для мяса. Так же и люди, подобные отцу, вечно исполнены подозрений и правды страшатся пуще огня. А больше всего, учитель, зол отец из-за меня…
— Чем же мы досадили твоему отцу? — спросил Сократ.
— Тем, что я теперь сторонюсь его.
И Платон, рассмеявшись, сказал:
— В таком случае, прибавим на счет Сократа еще одно доброе дело.
— Но давай закончим спор, — оказал лаконец. — Откуда же берутся хорошие люди, если добродетели, как говорит Сократ, научиться нельзя?
И, подумав, сказал Сократ:
— Хорошим, мне кажется, становится тот, кого от рождения делает таким семья, мать и отец, а также и те кто познает себя, чтобы сделаться лучше…
И лаконец сказал:
— Прежде я думал, что знаю что-то о добродетели. Теперь же и в этом сомневаюсь…
И друзья Сократа добродушно рассмеялись на его слова, а Сократ сказал с улыбкой:
— Но ведь сомнение, мой дорогой лаконец, и есть начало познания…
— И еще просили узнать у тебя, как сделать граждан счастливыми? — Спросил лаконец Сократа.
И в задумчивости покачал Сократ своей высоколобой, шишковатой головой, сказав:
— Трудный вопрос ты поставил, лаконец…
Платон же сказал:
— Я тоже размышлял над этим, учитель. И вот к чему пришел: до тех пор, пока в городах не будут править искренние философы либо правители искренне и удовлетворительно философствовать, — до тех пор счастья не жди.
— Ты хорошо сказал, Платон, — кивнул Сократ. — Но об этом мы поговорим в другой раз, потому что надо пообедать.
А несколько дней спустя, когда Сократ, оставленный Ксантиппой нянчить Менексена, сидел с малышом на крыльце, быстро вошел Критон и, озираясь по сторонам, спросил:
— Помнишь ли, Сократ, как ты недавно уличил в невежестве Анита-старшего?
— Как же, — ответил Сократ. — Мы спорили тогда о добродетели.
— Так вот, Анит решил отомстить тебе за это унижение, а заодно и за сына, который, наслушавшись твоих бесед, совсем не признает отца.
— И каким же образом он собрался мне отомстить? — с улыбкой спросил Сократ.
И Критон сказал:
— Зря ты смеешься, Сократ. От верных людей я узнал, что Анит готовит на тебя донос.
— Смешно было бы мне, старику, бояться доносов.
— А разве ты не должен думать о детях? Ведь случись с тобой какое несчастье, сыновьям твоим придется испытать все то, что выпадает на сиротскую долю.
— Аниту не в чем обвинить меня.
— Клевета, вот что может быть обвинением. Ну можешь ты хотя бы на время отказаться от своих обличительных споров?
И, простодушно улыбнувшись, спросил Сократ:
— Как бы ты ответил на такой вопрос: в чем, по-твоему, сущность философа?
— В разуме, я бы сказал.
— А в чем еще? Не в том ли, что истина — смысл его жизни?
— И в этом также.
— Тогда ответь: запершись ли в четырех стенах мы ищем и находим истину или же в споре с людьми?
— Споря с людьми, конечно.
— Так не кажется ли тебе, что возможность спорить и свободно говорить необходима философу так же, как воздух для дыхания человеку?
— Наверно, так.
— Но если запретить ему дышать этим воздухом свободы, не будет ли он обречен как философ?
— Ты прав, Сократ.
— Но, предлагая мне, для которого философствовать значит жить, отказаться от споров, не обрекаешь ли ты меня тем самым на смерть?
Критон же возразил с обидой:
— Что ты, Сократ. Как можешь ты думать такое.
И Сократ сказал:
— Тогда не предлагай мне невозможное и не пугай меня Анитом.
— И все-таки, будь осторожен, Сократ, — попросил Критон и, ласково похлопав друга по плечу, ушел.
Но Сократ не умел быть осторожным, если он разоблачал невежество. Как-то раз под вечер он привел гостей, Платона и Аполлодора, и Ксантиппа, выбежав навстречу из дому, с бранью накинулась на мужа, коря его за то, что нечем угостить людей. И юные друзья Сократа, смутившись, хотели уйти, но Сократ их удержал и, выждав, пока Кстантиппа вернется в дом, где заревел Менексен, сказал:
— Ну а если бы к нам на стол влетела курица и произвела переполох, разве мы бы стали волноваться?