Тогда Зевс, испугавшись, как бы не погиб весь наш род, посылает вестника богов Гермеса ввести среди людей Стыд и Правду, чтобы они служили украшением городов и дружественной связью.
Вот и спрашивает Гермес Громовержца, каким же образом дать людям Стыд и Правду. «Так ли их распределить, как ремесла: что одного, владеющего, к примеру, врачеванием, хватает на многих, не сведущих в нем; то же и со всеми прочими мастерами. Значит, правду и стыд мне таким же образом распределить между людьми, или же уделить их всем поровну?» — «Всем поровну, — сказал Зевс, — пусть все будут к ним причастны. Не бывать государствам, если только немногие будут этим владеть. И закон положи от меня: всякого, кто не причастен стыду и правде, убивать как язву общества!»
И сказал, улыбнувшись, Сократ:
— А вот тебе и совет, Делон: живи добродетельно — и будешь счастлив…
И, задумавшись, молчали оба, старый и юный, а любопытные глубокомысленно качали головами…
Тут вбежала во двор молодая непричесанная женщина и, плача, бросилась к Сократу, говоря:
— Сократ, помоги! Муж мой, Леонид, чтоб ему тошно было, выгнал меня из дому, а себе привел гетеру.
И засмеялись, захихикали стоявшие вокруг зеваки.
Сократ же спросил, лукаво прищурясь:
— И что же, эта гетера красивая девка?
— Красивая, чтоб ей лопнуть! — сквозь слезы ответила женщина.
И сказал Сократ:
— Вернуть тебе твоего Леонида я не смогу — ведь я не заклинатель. А вот разобраться в этом деле давай попробуем. Скажи, о муже ты пеклась?
— Как же еще о нем печься! И обстираешь его, и напоишь, и накормишь — а какие лепешки я печь мастерица! — и благовониями умаслишь… А домой загляни ко мне: чистота, ни соринки, не хуже, чем в доме Пенелопы[54]. Только ей рабы прислуживали, а я одна кручусь…
— Ты не сказала, мне кажется, главного: все ли ты делала, чтобы нравиться мужу как женщина?
И женщина, потупясь, сказала:
— Признаюсь тебе, Сократ, что за собой я не больно-то слежу. Намотаешься за день по хозяйству и спишь как убитая. Но ведь он взял меня по любви. А раз женился по любви, должен жить со мной до смерти…
— Хорош ли он собой, твой Леонид? — спросил тогда Сократ.
И женщина сказала:
— Не стану врать, Сократ. Парень он хоть куда. А уж сильней его и не сыщешь. Он ведь кузнец. Бывало, возьмет меня в охапку и давай к потолку подбрасывать — аж дух захватывает…
Сократ же спросил:
— Скажи мне, женщина. Если бы у твоей красавицы подруги муж опустился от беспорядочной жизни, обрюзг, а изо рта его исходил бы нехороший запах, и твоя подруга изменила ему с красивым парнем, ты бы осудила ее?
— Вряд ли, Сократ, — призналась женщина.
— А теперь посмотри на себя, — сказал Сократ, оглядывая ее тощую, плоскую как доска, фигуру. — Много ли осталось от твоей былой пригожести?
И, всхлипнув, сказала женщина:
— Всю мою пригожесть, Сократ, съели у меня домашние заботы…
— Теперь ты поняла, — сказал Сократ, — что винить в случившемся одного Леонида было бы несправедливо? А ведь ты за тем и пришла, чтобы я обвинил его? Разве не так?
И, ломая руки, в отчаянье спросила жена Леонида:
— Что же мне делать, Сократ?!
И глядя на нее, сказал Сократ:
— Вернуть себе женскую прелесть и тем самым мужа, я бы так сказал…
— Легко сказать, да как это сделать…
— Все прекрасное — трудно, а красота женщины — это прекрасно. Так потрудись же, милая, и время найди, чтобы стать пригожей…
И в задумчивости удалилась женщина, а с нею и толпа вздыхающих зевак…
С тех-то пор и зачастили в дом к Сократу афиняне, испрашивая у него совета в разных житейских делах; Сократ же рад был услужить согражданам и, исполняя просьбу афинян, мирил соседей, братьев и родителей с детьми, давал советы о выборе друзей и подходящих каждому занятий, беседовал на рынке, в лесхе и гимнасии на темы о политике и важности телесных упражнений. И оттого, что был Сократ со всеми добр, покладист и как никто другой умел развеселить людей неожиданной шуткой, с большой охотой вступали с ним в беседы и знатные и бедняки, и не было в Афинах человека, который бы не знал философа Сократа или не слыхал о нем.
Глава третья АФИНСКИЙ МАРСИЙ
Человек должен из себя развить, в себе найти, понять то, что составляет его назначение, его цель, конечную цель мира, он должен собою дойти до истины — вот мета, которой Сократ достигает во всем.
повторяя природу отца, Софрониска, стал Сократ с годами лысеть, тучнеть и летам к сорока благодаря своей лысине, выступающему животу и массивному шишковатому лбу, словно надвинутому на выпученные глаза, своим мясистым губам и короткому вздернутому носу, уподобился при своей низкорослости силену[55] Марсию, кого художники изображают козлоногим уродом, так истово дующим в дудку, что щеки у него готовы лопнуть от натуги. Но не только обликом напоминал Сократ мифического Марсия, но и воздействием на собеседников силой своих речей, ибо завораживали они людей не меньше, чем флейта Марсия.
И, обманутые внешностью Сократа, бывало, не раз потешались над ним заезжие чужеземцы, а сириец Зопир, физиогном[56] и маг, по первому взгляду определил его как человека ограниченного и к тому же склонного к пороку, за что и был осмеян учениками Сократа. Сократ же сказал: «Да, именно таким я и был, Зопир: знаний ограниченных, а страстей безграничных. Но, видят боги, с помощью разума мне удалось обуздать свои пороки».
И, уязвленный славой афинского Марсия, пришел к нему юный отпрыск славного рода Солонов[57], Критий, учившийся у софистов философии и риторике, и, желая возвыситься в глазах афинян ниспровержением Сократа, спросил, найдя его с друзьями сидящим в тени смоковницы:
— Слышал я, будто Сократ внушает всем и каждому, что есть только одно благо — знание и одно только зло — невежество. Так ли это?
И Сократ сказал, жестом усадивши Крития напротив, на траву:
— Именно так, почтенный Критий.
— Значит ли это, почтенный Сократ, что причина всякого зла есть незнание?
— Точнее было бы сказать, что причина зла кроется в незнании.
— Пусть так. Тогда ответь, можно ли считать невеждами Писистратидов[58], Гиппия с Гиппархом? Ведь, унаследовав власть отца, они совершили не одно кровавое злодеяние…
— А разве Критий сомневается в невежестве Писистратидов?
И Критий сказал, насмешливо блести глазами:
— Не только не сомневаюсь, Сократ, но даже уверен, что уж в чем, в чем, а в невежестве их упрекнуть никто не сможет: ведь они правили Афинами семнадцать лет!
— Важно не сколько, а как править, Критий. А правили они, злодействуя, как сам ты только что признал, за что и поплатились: одного афиняне убили, а другого изгнали…
— Как же ты, Сократ, не понимаешь, что злодейство Гиппия и Гиппарха было разумным! Иначе с ними самими еще раньше расправились бы их противники! В чем же невежество Писистратидов? — И вновь у Крития глаза блеснули насмешкой.
Сократ же спросил:
— Скажи мне, Критий, назовем ли мы правителем того, кто носит скипетр, или того, кто правит умело?
— Того, кто правит умело, конечно.
— А не кажется ли тебе, что «править умело» — это значит благодетельствовать подданным своим, а не себе?
— Именно так…
— Можем ли мы тогда назвать невеждой правителя, не разумеющего этой истины?
— Как же еще его назвать?
— Но ведь Гиппий и Гиппарх как раз и не считались с этой истиной! Притесняя афинян, они обогащали себя и родных своих. Именно это и вызвало недовольство народа, на что Писистратиды ответили казнями и конфискацией имущества в свою пользу. Не вправе ли мы сказать теперь, Критий, что Гиппия и Гиппарха сгубило их невежество?
И Критий сказал задумчиво:
— Клянусь Гераклом, ты прав, Сократ!
Но, признавши правоту Сократа на словах, не признал ее Критий в душе, ибо смолоду был болен честолюбием и за место за столом у власти готов был заплатить любой ценой. Разум же его сказал ему: «Умен Сократ и мудр, и овладевший Сократовой мудростью быстрее достигнет цели, чем одним своим умом». И, следуя зову рассудка, пристал к ученикам Сократа Критий, учась у афинского Марсия искусству риторства и спора. Но едва проворный разум Крития схватил подход Сократа к сложению ораторских речей и к поискам истины в споре, возжаждал он в глазах сограждан помериться при случае умом с самим учителем. И когда Сократ, беседуя с друзьями все о той же справедливости, сказал:
— У кого научиться тому или другому ремеслу, это знают все и не знают более важного — к кому обратиться для изучения справедливости…
Критий перебил его, с насмешкой глядя на друзей и почитателей Сократа:
— Учитель, сколько можно говорить об одном и том же! Не пора ли тебе избрать другой предмет для спора? Все ведь слышали по многу раз рассуждения твои о справедливости и главное из них — «справедливо то, что законно»…
— Более того, Критий, — с улыбкой подхватил Сократ, — я не только об одном и том же говорю, но и одно и то же. А вот уж ты в силу своего многознания, наверно, никогда не выражаешься одинаково об одном и том же?
— Да, Сократ, уж я-то всегда стараюсь сказать что-либо новое о старом предмете.
— Что же, и относительно общепринятого, к примеру, в правилах грамматики или арифметики, ты отвечаешь каждый раз по-разному? Если тебя спросят, сколько букв в слове «Сократ» или сколько будет дважды пять, ты отвечаешь неодинаково?
— Э, нет! Здесь я, так же как и ты, говорю всегда одно и то же, но что касается справедливости, Сократ, то относительно ее я могу сказать нечто новое…
И, оборотись к ученикам своим, сидевшим рядом, под деревом, сказал Сократ лукаво: