Я молчала, кусая губы, чтобы не зареветь. Марина Ивановна мягко коснулась моего плеча.
– Пойми, Василиса, вы не пара друг другу. Ваши пути рано или поздно должны были разойтись. Сейчас как раз такой момент. И слава богу, что Волков уйдет из интерната, ему у нас совсем не место. – Она легонько потормошила меня, однако я продолжала стоять как каменная статуя.
– Эй, чем горевать, поехали лучше куда собирались! – встрепенулся Геннадий Георгиевич. – Еще только второй час, везде поспеем.
– Верно, поезжайте, – согласилась Марина Ивановна. – Только не задерживайтесь, без четверти пять чтобы были возле больницы как штык.
– Будем, – бодро заверил Геннадий Георгиевич.
Он взял меня в охапку, словно тряпичную куклу, и потащил в лифт.
Мы гуляли по самому центру Москвы, любовались Арбатом, потом мимо Александровского сада прошли на Красную площадь. Я впервые увидела собор Василия Блаженного не на открытке, а воочию, слушала бой кремлевских курантов, стоя вблизи Спасской башни.
Мороз спал, под ногами хлюпала грязноватая снежная кашица, по небу медленно плыли розово-сиреневые облака.
– Хочешь мороженого? – спросил Геннадий Георгиевич.
– Хочу.
Он купил мне эскимо в яркой глянцевой упаковке, твердое и ледяное. Я откусила от шоколадной глазури, и у меня заломило зубы.
– Улыбнись, – попросил Геннадий Георгиевич. – Ведь у тебя вся жизнь впереди. Будешь учиться на курсах, потом поедешь в Москву. Может, ученой станешь, кто знает. А любовь еще встретишь, настоящую, ту, о которой кино снимают. Поверь мне, старику.
Я глянула на его круглое, добродушное лицо и слабо улыбнулась.
– Какой же старик? Вы еще молодой.
Он засмеялся.
– По сравнению с тобой я уже старый, даже древний. Скоро стукнет пятьдесят. А у тебя, Василиска, сейчас самый прекрасный возраст. Юность, блин! Пора исполнения желаний. – Он шутливо надавил мне на нос. – Ну вот, хоть немного развеселилась. А то бродишь сама не своя, точно в воду опущенная.
Мы еще немного погуляли, затем сели в машину и поехали назад, в больницу. Марина Ивановна уже ждала нас у ограды.
– Ну как? Понравилось?
Я молча кивнула.
– Вот и отлично. Едем, живее. – Марина Ивановна полезла в кабину «Газели».
Сколько бы мне ни твердили о том, что мы с Толиком не пара, я не могла поверить в его предательство. Все время надеялась: он опомнится, приедет в интернат, скажет Марине Ивановне, что не может без меня, попросит отпустить к нему насовсем.
Мы неминуемо должны были увидеться хотя бы еще раз. У Толика в интернате оставались не только обещанные мне злосчастные книги, но и масса других вещей, за которыми он бы рано или поздно вернулся. Оставалось только ждать, когда его выпишут из больницы.
Со слов Жанны я знала, что Толик поправляется и ходит с каждым днем все уверенней. К началу февраля он уже мог самостоятельно гулять в больничном дворе.
Я больше не ездила к нему, но если бы даже захотела это сделать, Марина Ивановна отказалась бы взять меня с собой.
Анфиса все болела и болела, и на ее место пришлось брать новую воспитательницу. Та оказалась грубоватой и неотесанной теткой лет сорока, не умеющей сладить со своим голосом – резким и насквозь прокуренным.
Когда по утрам она приходила будить нас, я каждый раз вздрагивала: со сна мне казалось, что это орет мать, а я снова стала маленькой и живу в коммуналке.
Светка вовсе отбилась от рук, появлялась в интернате от случая к случаю, и я опасалась, что Марина Ивановна не станет ждать обещанного срока, а вытурит ее прямо сейчас.
Маринка совсем исхудала, почти перестала общаться с кем бы то ни было, сидела в инвалидной коляске с расческой в руке, как гейневская Лорелея, и улыбалась жутковатой отрешенной улыбкой.
Одна Людка чувствовала себя неплохо: отрастила длинные волосы, стала легонько подводить глаза. На губах ее вместо вечной шелухи от семечек теперь блестела бесцветная помада – Людкина тетка по совместительству устроилась работать в косметическую фирму и снабжала племянницу недорогой, но качественной продукцией.
Характер у Людки тоже изменился к лучшему, она стала более общительной, приветливой, не сидела больше, забившись в угол кровати, как мышь, а охотно участвовала в разговорах…
Проскочил февраль, начался март, а Толик все не появлялся. Жанна говорила, врачи хотят сделать контрольные снимки и убедиться, что паралич не наступит вновь. Для этого нужно было, чтобы прошло определенное время.
Наступил мой пятнадцатый день рождения, но в отсутствие Анфисы справлять его не стали, просто почаевничали вечером в палате тесной компанией. Жанна подарила мне кофточку, Людка – шампунь и мыло, а Светка – кокетливые сережки-гвоздики. Влада на наш девичник я не приглашала, да он и не напрашивался.
В конце марта я снова увидела один из своих странных снов, однако он отличался от всех предыдущих. В нем фигурировал Толик – во сне я точно знала, что это он. Мы спорили о чем-то, Толик сердился, кричал на меня, я плакала и просила у него прощения.
Проснувшись, я попыталась вспомнить причину нашего спора и не смогла. На сердце лежала тяжесть, я отчетливо понимала, что сон мне приснился неспроста и предвещает какую-то беду.
После обеда Людка попросила меня помочь ей вымыть голову. Я согласилась – делать все равно было нечего, к тому же мне хотелось отвлечься и позабыть о своем сне. Мы взяли подаренный Людкой шампунь с целью опробовать его и отправились в душевую.
Намыливая шелковистые и гладкие волосы, я пыталась отрешиться от мрачных мыслей. В какой-то мере мне это удалось.
Мы болтали, перемывая кости интернатским преподавателям, соседкам по коридору и одноклассникам. Людка со смехом призналась, что недавно ходила на чердак, в радиорубку, и там ее неожиданно застукал киномеханик, парень, только-только поступивший к нам на работу.
Людка в лицах описывала всю пикантную сцену: как она сначала испугалась до чертиков, что Борис – так звали парня – расскажет о ней директрисе. Как сам механик при виде кадров, мелькающих на экране, сделался пунцовым, точно свекла. Как потом он выключил видак и стал выговаривать Людке, как нехорошо заниматься просмотром подобных кассет в ее возрасте. И как, наконец, оба не выдержали и расхохотались, при этом не отрывая глаз друг от друга.
Я слушала ее рассказ, и мне становилось немного легче. Дочиста промытые волосы скрипели под моими пальцами, шампунь источал тонкий и приятный аромат, сильной и ровной струей текла горячая вода из-под крана.
– Знаешь, что было дальше? – шепотом произнесла Людка и уставила на меня темные, блестящие глаза.
– Что?
– Он предложил мне встретиться. Сегодня вечером, у гаража. – Людка скрутила мокрые волосы жгутом. – Что ты на это скажешь?
– Он же намного старше, – проговорила я с сомнением. – Сколько ему, двадцать?
– Двадцать два. Но выглядит он намного моложе, правда? – Она поглядела на меня с надеждой.
– Правда, – подтвердила я. – Но все-таки будь осторожней.
– А ты? – Людка приблизила свое лицо к моему. – Ты была осторожна?
– Что ты имеешь в виду? – спросила я холодно.
– То самое. Ты ведь делала аборт от своего Волкова, да? Не волнуйся, я все прекрасно знаю. – Людка заговорщицки подмигнула и принялась закутывать голову полотенцем.
– Это не твое дело, – сухо проговорила я, закручивая крышечку на шампуне.
– Да я что? – сразу же растерялась Людка. – Я ничего. Ты не обижайся, пожалуйста, Васенька! – Она искательно заглянула мне в глаза. – Я ведь просто спросила тебя как более опытную. Ты же у нас умница, красавица, в тебя все мальчишки влюблены. Вон на партах что пишут.
Я вспомнила про надпись на скамейке, и мне стало еще тоскливей.
– Все, одевайся, и пойдем, – приказала я Людке.
Та послушно начала натягивать халат.
Мы вышли из душевой и направились к себе в палату.
– Ой, а шампунь-то! – вдруг вспомнила Людка, уже взявшись за ручку нашей двери.
Шампунь я оставила на полочке в душевой: как поставила его туда, рассердившись на глупые вопросы, так и позабыла взять.
– Иди в палату, а то простынешь, – велела я Людке. – Сбегаю одна.
Она скрылась за дверью. Я трусцой пробежала по коридору, вернулась в душевую, сняла с полки флакон с шампунем и поспешила обратно. Мне пришло в голову заглянуть к Жанне – та обещала дать почитать новый интересный журнал, который она накануне привезла из райцентра.
Я постучала в подсобку, но никто не отзывался. Решив во что бы то ни стало отыскать Жанну, я вышла на лестницу и едва не полетела со ступенек: снизу, не торопясь, мне навстречу поднимался Толик.
Он шел, ступая уверенно и твердо, будто ходил по этой лестнице сотни раз и никогда не ездил по желобкам в инвалидной коляске.
Шампунь выскользнул из моих рук и, подскакивая, покатился по ступенькам.
– Осторожно! – крикнула я, испугавшись, что Толик споткнется о флакон и упадет.
– Что ты вопишь как резаная? – Он недовольно поглядел на меня и остановился. – Здравствуй, во-первых.
– Здравствуй, – робко проговорила я.
– А во-вторых, дай мне пройти, не стой как бревно.
Я послушно отступила на шаг в сторону. Толик, ни слова не говоря, прошел мимо меня и стал подниматься дальше, на третий этаж.
Я секунду поколебалась, потом побежала за ним. Не оборачиваясь, он прошел по коридору до своей палаты, толчком распахнул дверь и остановился на пороге.
– А ты куда?
– К… тебе.
– Я только на полчаса. Вещи возьму. Меня внизу машина ждет.
– Н-наша? – зачем-то спросила я, заикаясь.
– Нет. Знакомый согласился подвезти. – Толик поднял руку и взглянул на часы, каким-то новым, непривычным мне жестом – делового, занятого и уверенного в себе человека. – Ты иди, Василек, не мешай мне. Иди.
Он зашел в палату. Я, точно вор, скользнула за ним.
Слава богу, комната была пуста, Игнат куда-то ушел. Толик с ходу открыл дверцу шкафа.