– Вот так-то лучше, – удовлетворенно заметила Светка, закрывая пузырек. – Иди теперь. Только за перила держись, не то еще упадешь, не ровен час.
Я спускалась, по Светкиному совету, крепко обхватив перила обеими руками. Мне было отчаянно весело и спокойно.
Навстречу мне попалась Жанна. Я широко улыбнулась ей и подмигнула.
– Ты куда? – с недоумением спросила она.
– Туда! – Я боком протиснулась мимо нее и продолжала спуск.
Жанна немного постояла за моей спиной, затем я услышала стук ее каблучков.
Марина Ивановна говорила по телефону, держа в одной руке трубку, а в другой блестящую авторучку.
– Нет, мы не можем. Никак не можем. Почему? Потому что у нас на весь интернат единственная машина, и ту приходится почти ежедневно ремонтировать. Да, нужно. Еще как нужно. – Она глянула в мою сторону, кивнула на диванчик в углу кабинета и, прикрыв трубку ладонью, произнесла вполголоса:
– Сядь пока. Я сейчас закончу.
Я сидела и слушала ее разговор. Заканчивать Марина Ивановна не собиралась, тон ее делался все более резким и категоричным.
– Нам никто не помогает. Никто. Если бы не германские спонсоры, не знаю, что бы мы делали. Те присылают вещи, медикаменты, игрушки. Да, игрушки: у нас двадцать малышей в возрасте до восьми лет, им надо во что-то играть. А вы как думали? – Она снова загородила трубку и произнесла с недовольством: – У тебя что-то важное? Может, потом зайдешь?
Я отрицательно помотала головой.
– Ну, жди, – велела директриса.
Она проговорила еще минут пятнадцать, если не больше, и рассталась с собеседником, явно не найдя взаимопонимания. Вид у Марины Ивановны был сердитый и раздраженный.
– Чего звонят? – проговорила она, обращаясь сама к себе. – Все равно ничего предложить не могут, только от дел отрывают. Говори, Василиса, что там у тебя, только побыстрее.
– Я хочу поступить в училище, – сказала я.
– В какое училище? – переспросила Марина Ивановна с недоумением.
– В швейное. В Москве.
Она отложила ручку, которую до этого нервно вертела в руке, и посмотрела на меня внимательнее.
– Так. Поподробней, пожалуйста, я что-то не понимаю. Когда ты собираешься идти учиться на швею?
– Прямо сейчас. Экзамены в июле.
– А десятый класс?
– Я не хочу больше жить в интернате.
Марина Ивановна оперлась локтями о столешницу.
– Вот как. Это кто ж тебя так настропалил? Небось все та же Караваева? Неймется ей, хочет напоследок гадостей наделать побольше!
– Караваева тут ни при чем, – нахально заявила я.
– А кто тогда? Волков? За ним вдогонку собралась?
Я ничего не ответила, стараясь глядеть ей прямо в глаза.
– Никуда ты не поедешь. – Марина Ивановна коротко и резко пристукнула кулаком по столу. – Никуда, слышишь? Тебе не в швейное училище надо, а в институт. Ты у нас одна такая на весь интернат, а может быть, и на всю область. Я из тебя эту блажь выкину! Ишь, чего придумала – в ПТУ! – Марина Ивановна встала из-за стола и приблизилась ко мне.
Я тоже вскочила с диванчика. Мы стояли друг напротив друга, и я впервые заметила, что мы почти одного роста, я даже капельку повыше.
– Не валяй дурака, – твердо проговорила директриса.
Во мне вдруг точно что-то взорвалось. Я ощутила такой бешеный прилив ненависти, что едва сдержалась, чтобы не вцепиться в лацканы ее накрахмаленного халата.
– Я не валяю дурака! – произнесла я тихо и очень отчетливо. – Я хочу уехать отсюда. И вы ничем не сможете мне помешать. Ничем!
– Ну зачем ты так? – Лицо Марины Ивановны из сердитого и злого внезапно сделалось просто усталым. – Зачем, Василиса? Разве тебе здесь плохо жилось? Тебя не любили, о тебе не заботились? Подумай, что будет с Анфисой Петровной, когда она узнает, – ты же ей как дочь.
Я почувствовала, как болезненно сжалось сердце. Никакое действие коньяка не могло полностью заглушить сказанное Мариной Ивановной. Мысль об Анфисе была как острый нож. И все-таки я упрямо мотнула головой:
– Не хочу ни о чем думать. Вы не имеете права задерживать меня.
Марина Ивановна посмотрела на меня с жалостью, как на тяжелобольную.
– Ты права, не имеем. Что ж, – она опустила голову, – хочешь идти в училище – иди. Юля завтра позвонит туда, узнает, какие экзамены нужно сдавать. Документы мы тебе оформим. Еще вопросы есть?
– Нет.
– Тогда выйди, пожалуйста.
Я кивнула и, не попрощавшись, вышла из кабинета.
Часть втораяСамо совершенство
Три месяца пролетели в сплошной суете.
В начале июля я в сопровождении Жанны уехала в Москву и сдала экзамены в училище на все пятерки. Меня зачислили на первый курс, дали койку в общежитии, снабдили комплектом учебников и даже спецодеждой.
Когда все формальности остались позади, мы с Жанной отправились на мою квартиру. Я немного волновалась, предвкушая скорую встречу с Макаровной – за все эти годы мы с ней так ни разу и не повидались, но я не была зла на старуху, прекрасно понимая, что проделать путь до загородного интерната ей не под силу.
О родителях своих я знала следующее: отец умер год назад, а мать находилась на принудительном лечении в психиатрической больнице. Обе комнаты должны быть записаны на меня, и Марина Ивановна поручила Жанне убедиться в том, что все в порядке.
Я шла и не узнавала ничего вокруг. Двор изменился: исчезли сиреневые заросли в дальнем углу, вместо них теперь была огороженная площадка, на которой увлеченно гоняла мяч компания подростков. Возле подъездов вереницей тесно стояли новенькие машины, на заново покрашенных дверях висели коробочки домофонов.
В довершение ко всему напротив нашей старенькой пятиэтажки вырос огромный высотный дом, весело сияющий новенькими, промытыми до блеска окнами.
Жанна набрала номер моей квартиры. Послышался настойчивый писк, однако дверь никто не открывал. Очевидно, Макаровна отлучилась куда-то по делам.
– Что ж, – Жанна поглядела на часы, – давай в магазин сходим, что ли. Купим тебе продуктов. Вернемся, глядишь, и соседка твоя подойдет.
Мы так и сделали. Дошли до ближайшего супермаркета, которого раньше тут и в помине не было, купили хлеба, пакет молока, триста грамм докторской колбасы и сухари.
Я с изумлением и восторгом смотрела на полки, сплошь заставленные товарами в ярких разноцветных упаковках. Четыре года назад мы с Макаровной ходили отовариваться в гастроном через дорогу. Там пахло подгнившим мясом, громко ругались пьяные грузчики, а продавщицы смотрели на меня с презрением и скукой.
Я даже вообразить себе не могла, что теперь у нас в районе есть такая красота. На кассах сидели симпатичные девочки в чистеньких кружевных наколках. На груди у каждой была пришпилена табличка с именем и фамилией.
Пальцы девушек стремительно бегали по кнопочкам кассовых аппаратов, на табло высвечивались цены, продукты летели в блестящую металлическую корзину.
Закончив с покупками, мы вновь подошли к дому. На сигнал домофона по-прежнему никто не ответил, и Жанна набрала кнопки наугад.
Отозвался какой-то старичок, он пустил нас в подъезд. Мы поднялись по лестнице, на всякий случай позвонили в дверь нашей квартиры и убедились, что там действительно никого нет.
– Интересно, – хмурясь, произнесла Жанна. – Куда же запропастилась твоя Макаровна? Ты ж говорила, она почти не выходит на улицу.
– Говорила.
– Давай-ка на всякий случай спросим соседей. – Она надавила кнопку на ближайшей двери.
Открыла пожилая женщина, которую я смутно помнила – кажется, она по утрам водила внука в детский сад, а он отчаянно вопил и цеплялся рукавицами за перила.
– Вам кого? – Соседка, близоруко прищурившись, смотрела на нас.
– Вы помните эту девочку? – Жанна подтолкнула меня вперед.
– Н-нет, – женщина неуверенно покачала головой, – не помню.
– Ну как же, она ведь жила рядом с вами, на одной лестничной площадке. Долго, лет десять – я верно говорю, Василиса? – Жанна глянула на меня вопросительно.
Я кивнула.
– Василиса? – ахнула пожилая. – Ну да, конечно! Конечно, помню. Какая ты стала, тебя и не узнать! Где же ты была все это время, уезжала куда?
– Лечилась она, – коротко ответила Жанна. – Вы не в курсе, куда ушла ее соседка по квартире? Мы хотели бы зайти, глянуть, в каком состоянии Василисины комнаты.
– Какая соседка? – Женщина бросила беглый взгляд на нашу дверь. – Зинаида, что ль?
– Она, – подтвердила Жанна.
– Так померла, еще осенью. Царствие ей небесное. – Пожилая истово перекрестилась.
– Как померла? – вскрикнула я.
– Так. Старая была, сердце пошаливало. Заснула вечером и не проснулась, бедняжечка.
– Стало быть, квартиру опечатали? – поинтересовалась Жанна.
– Почему опечатали? – Женщина удивленно подняла седые брови. – Квартиру купили, все три комнаты. Коммерсанты какие-то. Они и Зинаиде площадь подыскали, уже переезд организовали, да она взяла и померла.
– Я что-то не поняла, – чужим, деревянным голосом проговорила Жанна. – Как это коммерсанты могли купить комнаты, в которых прописан ребенок? Это какая-то ошибка.
– Никакой ошибки, милая, – обиделась старуха. – Ваня-сосед помер, Лида, жена его, мать Василисы, пила по-черному, прости господи. Видно, где-то подловили ее, обвели вокруг пальца. Пьяный-то – легкая добыча, его обмануть несложно, пообещай деньги на бутылку, и вся недолга.
– Но ведь существуют органы опеки! – не сдавалась Жанна. – Они должны были следить за тем, чтобы комнаты оставались в сохранности!
– Э! Должны были! – Женщина грустно усмехнулась. – У кого долларов куры не клюют, тот легко может купить любые органы.
– Где сейчас новые хозяева квартиры? – решительно спросила Жанна.
– Отдыхать улетели. В Египет, кажется, или в Турцию. Мне-то какая разница, я за ними не слежу, своих забот хватает.
– Ладно, – проговорила Жанна с угрозой, – спасибо за информацию. Всего доброго.