Маленькая девочка лет шести с голубым бантом, напоминавшим бабочку, прыгала по расчерченному мелом асфальту.
От нечего делать я стала наблюдать за ней. Малышка поскакала еще минут пять, затем прервала свое занятие, вынула из кармашка леденец, освободила его от обертки и сунула в рот.
Окошко на третьем этаже распахнулось, из него высунулась кудрявая женская голова, и звонкий голос крикнул:
– Маша! Обедать. Живо!
Девочка отрицательно помотала головой, не вынимая изо рта чупа-чупса.
– Я кому говорю? – возмутилась женщина. – Хочешь, чтобы я позвонила папе на работу?
Девчонка с сожалением оглядела нарисованные «классики» и вприпрыжку направилась к подъезду.
Больше следить было не за кем, и я решила немного прогуляться вдоль дома. Встала с лавочки, сошла на тротуар и сразу же увидела Толика. Он шел от автобусной остановки и уже поравнялся с крайним подъездом.
Сердце у меня в груди сделало бешеный скачок. Я сразу позабыла всю свою уверенность и намерение стать независимой и надменной. Руки у меня похолодели и взмокли.
Толик заметил меня, и лицо его скривилось от досады. Он слегка ускорил шаг и вскоре оказался рядом.
– Это еще что? Ты как сюда попала? Не хватало тебе дежурить возле моего дома!
Он смотрел на меня сурово и требовательно, ожидая объяснений и оправданий.
– Я больше не живу в интернате, – тихо сказала я.
– А где же ты живешь?
– В общежитии. Я поступила в училище, швейное. Буду учиться на мотористку.
– Поздравляю, – проговорил Толик язвительно. – Учись себе на здоровье, хоть на сантехника, только меня оставь в покое. Не смей шляться сюда, слышишь?
– Слышу, – прошептала я, опуская голову.
Все мои планы шли прахом. Он прогонял меня, я была в роли униженной просительницы, и никакой надежды на то, что это положение вещей когда-нибудь изменится.
– Вот и давай, топай, – сердито произнес Толик и хотел было пройти мимо. В следующее мгновение ноги мои сами собой подкосились, и я упала перед ним на колени.
Умом я понимала, что поступать так, как я сейчас, нельзя. Это верх унижения, предел позора, а главное – мои действия все равно не заставят Толика изменить свое решение.
Однако сердце не желало слушать никаких логических доводов. Я стояла на асфальте, вцепившись руками в край его небесно-голубых джинсов, и повторяла как заведенная:
– Не прогоняй меня. Пожалуйста, не прогоняй. Разреши мне видеть тебя, хотя бы иногда.
Его лицо нервно задергалось.
– Ты что?! Встань сейчас же! Люди кругом! Что о нас подумают?
– Плевать мне, пусть думают что хотят. Я умру без тебя.
– Чокнутая! – Толик схватил меня за плечи и попытался поднять с земли. Я не поддавалась. Он удвоил усилия.
Я вдруг испугалась, что такое напряжение вредно для его позвоночника, недавно перенесшего сложнейшую операцию, и поспешно вскочила на ноги.
Мы стояли друг напротив друга и тяжело дышали, точно после жестокой драки.
Неожиданно Толик усмехнулся:
– Красивая же ты, зараза. Красивая и хитрая. – Он сплюнул себе под ноги и вытащил из кармана сигареты. – Как только тебе удалось провернуть фокус с училищем!
– Не прогоняй меня, – как попугай, в сотый раз повторила я.
Толик зажег сигарету и надолго задумался.
– Ладно, – произнес он наконец. – Черт с тобой. Оставайся. Можешь даже жить у меня, если хочешь. Только при одном условии. – Толик глянул на меня сурово, пристально, и замолчал выжидающе.
– Каком? – спросила я, не смея верить своему счастью.
– Если мне понадобится твоя помощь, будешь делать все, о чем я попрошу. Поняла? Все! – Он выразительно подчеркнул последнее слово.
– Конечно, – прерывающимся от радостного волнения голосом проговорила я. – Я сделаю все, что ты захочешь. Все, что угодно.
– Смотри, – Толик прищурился, – ловлю тебя на слове. Идем. – Он довольно грубо подхватил меня под руку и повел в подъезд.
У Толика был свой ключ от квартиры. Он отпер им дверь, подтолкнул меня в темную прихожую и щелкнул выключателем.
– Гляди, как тебе?
Я застыла в немом восхищении. Никогда прежде не видела такой роскошной обстановки. Коридор был широким и просторным, раза в два шире, чем в нашей коммуналке. Стены, отделанные деревянными панелями, украшало множество картин, красивых, дорогих, в блестящих полированных рамках. Под ногами лежал пушистый узорчатый ковер.
В глубине прихожей стояло огромное трюмо, заставленное всевозможными склянками, коробочками и флаконами.
– Это все твое? – шепотом спросила я Толика.
– Родителей, – пояснил он коротко. – Все, что осталось после конфискации.
– А было что-то еще? – наивно поинтересовалась я.
– Дура, – беззлобно бросил Толик и прошел по коридору в одну из комнат.
Я робко последовала за ним.
На диване сидела бабка и смотрела телевизор. Рядом с ней на журнальном столике дымилась чашка кофе и лежал на блюдечке бутерброд с дырчатым сыром.
– А, это ты, – равнодушно заметила бабка, почти не глядя на Толика. – Обедай. Суп на плите, котлеты в холодильнике. Разогреешь сам?
– Зачем сам? – Толик хитро улыбнулся. – Мне разогреют.
Тут только старуха оторвалась от экрана и уставилась на меня цепкими, густо подведенными глазами.
– Девку притащил, – презрительно пробасила она. – Зачем она тебе? И так тесно.
– Заткнись, – невозмутимо произнес Толик и, взяв со стола радиотелефон, приказал мне: – Пошли в кухню.
Кухня тоже оказалась что надо: чистая, уютная, со светлым сосновым гарнитуром во всю стену. На плите действительно стояла никелированная кастрюля, прикрытая прозрачной крышкой.
– Чего стоишь – хозяйничай, – велел мне Толик, а сам принялся набирать чей-то номер.
Я осторожно включила газ, залезла в шикарный холодильник, отыскала там сковородку с котлетами, поставила ее на плиту рядом с супом.
Вскоре еда согрелась. Толик вполголоса беседовал по телефону, я разбирала отдельные слова, но смысл разговора оставался мне непонятен. Кажется, речь шла о каких-то радиодеталях, которые необходимо было продать, но вполне возможно, что я ошибалась.
Я терпеливо дожидалась, пока Толик закончит свои дела. Наконец он отложил трубку и сел.
– Тарелки вон там, на верхней полке. – Он кивнул на навесной застекленный шкафчик.
Я достала тарелку, ложку, вилку, налила суп из кастрюли, поставила его перед Толиком. Я была на седьмом небе от счастья.
– А сама? – произнес Толик удивленно.
– Что – сама? – Я непонимающе уставилась на него.
– Есть будешь? Или так и будешь стоять и смотреть, пока я не подавлюсь? – Он недовольно нахмурился.
– Спасибо, я не хочу.
Это была правда. Я совершенно не чувствовала аппетита, хотя шел второй час дня, а во рту у меня с утра не было ничего, кроме ванильного сухаря и чая.
– Ну как знаешь. – Толик пожал плечами и принялся за суп.
Я глядела на него и думала, как быть с общежитием. Если я не вернусь ночевать, меня, чего доброго, станут искать. Позвонят в интернат, Марина Ивановна поставит на ноги всю московскую милицию.
Нужно было срочно что-то придумать, объяснить общежитской администрации свое отсутствие, хотя бы на первое время.
Пока я лихорадочно соображала, как правдоподобней и лучше наврать по поводу своего исчезновения, Толик доел суп и принялся за котлеты.
Настроение у него заметно повысилось, в глазах появился знакомый, веселый блеск.
– Василек, ты в интернате учила английский? – спросил он, отодвигая от себя пустую тарелку.
– Да.
– И какая у тебя по нему была отметка?
– Пять.
– Я и не сомневался в этом. Но того, что ты знаешь, наверняка будет мало.
– Для чего? – Я изумленно поглядела на Толика.
– Для дела, – уклончиво произнес он, – с завтрашнего дня запишешься на курсы.
– Они же платные!
– Я дам тебе деньги. Смотри только, старайся, мне нужно, чтобы ты в совершенстве владела языком. – Толик поднялся из-за стола и кивнул на грязную посуду: – Вымой и приходи в комнату.
Он ушел, оставив меня в полном недоумении. Я не могла взять в толк, зачем ему понадобилось учить меня английскому. И откуда у Толика такие деньги – ведь обучение на курсах стоит недешево?
Я быстро ополоснула под краном тарелки, поставила их в сушку и выглянула в коридор. Старуха продолжала смотреть телевизор, я видела ее затылок в приоткрытую дверь гостиной. Дверь в другую комнату была закрыта. Я тихонько толкнула ее.
Толик сидел в кресле у окна, откинувшись на спинку и вытянув длинные ноги. Вид у него был домашний и миролюбивый.
– Заходи, Василек. Чувствуй себя как дома. – Он глянул на меня насмешливо и одновременно призывно. Я почувствовала, что сейчас произойдет, и плотно прикрыла дверь.
Толик встал и медленно подошел ко мне. Ни слова не говоря, толкнул на широкую кровать, занимающую половину комнаты. Движения его были властными до грубости. Его руки причиняли мне боль.
Он точно хотел взять реванш за все те минуты нашей близости, когда парализованные ноги мешали ему быть надо мной хозяином и властелином, когда ему приходилось лишь терпеливо ждать и подчиняться моим ласкам.
Я испытывала настоящую боль и вместе с тем сумасшедший, упоительный восторг. Я чувствовала себя пушинкой в сильных руках Толика, мне хотелось смеяться и плакать одновременно…
Остыв, он даже не взглянул на меня. Заложил руки за голову, поднял лицо к потолку.
Раздался громкий стук в дверь.
– Чай на вас кипятить? – вопросил старухин бас.
– Отвянь! – гаркнул на бабку Толик. – Я ее придушу когда-нибудь, ей-богу. – Он лениво протянул руку и взъерошил мои волосы. – Завтра начнем работать над твоим имиджем. Внешность у тебя есть, мозги тоже, осталось лишь добавить детали.
Вечером я позвонила на вахту общежития и сообщила, что остаюсь ночевать у тетки. Комендантша немного поворчала, но в целом восприняла мой звонок нормально, велев через пару дней обязательно возвращаться.