Сейчас приедет милиция и станет спрашивать, как я очутилась на стройке. Я могу сказать им всю правду, и тогда Толику и его компании конец. Крышка…
– …Кладем ее, осторожней, – скомандовала врачиха. Руки осторожно просунули мне под плечи, и я почувствовала, как тело плавно отрывается от земли.
И в ту же минуту пришла боль. Жуткая, невыносимая, точно меня терзали раскаленными щипцами, разрывая плоть на множество кусков.
Я закричала, казалось, так оглушительно громко, что слышно во всем квартале. Но почему-то никто вокруг не отреагировал на мои вопли.
Только врачиха ласково погладила меня по щеке и проговорила сочувственно:
– Стонет, бедняжка. Представляю, какая адская боль.
Меня засунули внутрь маленького, узкого и темного пространства, рядом села врачиха и принялась вставлять мне в рот какую-то трубку. Хлопнула дверь.
Боль стала понемногу стихать, и вместе с ней постепенно угасал свет, становилось темно, беззвучно, сонно.
Когда я пришла в себя во второй раз, боль ощущалась, но слабее. В глаза бил неестественно яркий, ослепительно-белый свет.
Тело было совершенно неподвижным, я не чувствовала ни рук, ни ног, а боль шла как бы ниоткуда, из самой глубины сознания, острой иглой засев в мозгу.
По-прежнему невыносимо хотелось пить. Я с огромным трудом высунула сухой, шершавый язык и облизнула растрескавшиеся, похожие на терку губы.
Тут же кто-то невидимый поднес к моему рту влажную салфетку. Я с наслаждением слизывала крохотные капли долгожданной влаги, и это казалось самым упоительным из всех ощущений, которые я когда либо испытывала.
– Она в сознании? – спросил над моей головой громкий, но старательно приглушаемый баритон.
– Да, – коротко ответил другой голос, тоже мужской, но помягче и помоложе, очевидно, принадлежавший тому, кто держал салфетку возле моих губ.
– Тогда отойдите, дайте нам побеседовать.
– Только недолго, – произнес молодой вежливо, но твердо.
Салфетка осторожно уплыла в сторону. Послышался скрип шагов, шум придвигаемого к кровати стула, и перед моим взглядом возникло худое и смуглое лицо с темным ежиком надо лбом и цепкими глазами, окольцованными складками дряблой, мешковатой кожи.
– Следователь Парфенов, – представился мужчина, – вы в состоянии ответить на пару вопросов?
Я кивнула, едва заметно наклонив голову.
– Ваше имя-отчество?
– Василиса Андреевна.
– Фамилия?
– Демина.
– Сколько вам полных лет?
Этот вопрос неожиданно вызвал у меня заминку. Я не помнила, сколько мне лет! Наверное, еще много чего, если копнуть чуть поглубже.
Я попыталась сделать над собой усилие, и сейчас же в затылке что-то угрожающе загудело.
– Не припоминаете? – чуть мягче проговорил мужчина.
– Н-нет.
– Ей девятнадцать, – неожиданно подсказал молодой откуда-то из угла.
Я было удивилась, но тут же решила, что, видимо, мне уже задавали подобные вопросы, и я, даже в состоянии шока, как-то ухитрилась отвечать на них. То же самое, очевидно, подумал и следователь.
– Она вам говорила? – Он на секунду отвернул от меня суховатое утомленное лицо и поглядел в ту сторону, откуда раздавался голос молодого.
– Да.
– Ясно. – Мужчина что-то начеркал в блокноте, лежащем у него на коленях поверх потрепанного кожаного «дипломата». – Скажите, Василиса Андреевна, как вы очутились на территории стройки? Не помните?
– Помню. – Я облизала вновь ссохшиеся губы.
Это я действительно помнила. И хорошо понимала, что от одного моего слова зависит, останется ли Толик на свободе.
– Расскажите, пожалуйста, – попросил следователь.
– Я… поспорила с подругой.
– Поспорили с подругой? – Глаза, полускрытые мешками век, округлились, сделавшись более выпуклыми. – Это как же?
– Я сказала… что спрыгну с третьего этажа.
– А она?
– Она мне не поверила. Стала смеяться.
– И вы решили ей доказать? – Мужчина глянул на меня с сомнением.
– Да, решила.
– Разве вы не понимали, что можете разбиться насмерть?
– Нет.
– Что ж, и страшно вам не было?
– Было. Я выпила водки, для храбрости.
– Ясно. – Следователь отложил «дипломат» на соседний стул и нагнулся ко мне поближе: – Только одна неувязочка, Василиса Андреевна. Когда прыгают самостоятельно, не бывает таких характерных травм, как у вас. Расстояние с третьего этажа до земли не столь велико. Вы что-то недоговариваете, а? – Он прищурился, отчего глаза его стали вовсе азиатскими.
– Что? – Я сглотнула мешающий дышать, вязкий комок в горле.
– Например, то, что вы спрыгнули не сама. Скорее всего, вас кто-то толкнул.
– Нет. Никто меня не толкал. Просто… просто я немного опьянела. У меня закружилась голова. Я… свалилась вниз, сама.
– А подруга куда делась? – жестко спросил следователь.
– Подруга ушла… еще раньше. Она отговаривала меня прыгать. Я… не послушалась.
– Угу, – пробормотал мужчина себе под нос. – Ладно. На сегодня, пожалуй, хватит. Я приду через пару деньков, а вы, Василиса Андреевна, подумайте хорошенько, так ли уж вы были пьяны, что не заметили, как стоите у самого края балкона. Подумайте, мой вам совет. Желаю скорейшего выздоровления. – Он встал, аккуратно вернул на место стул, коротко попрощался и вышел.
Тотчас после его ухода боль ринулась в наступление. Она терзала меня, как палач средневекового еретика перед сожжением. Мне хотелось схватить зубами подушку и разодрать ее в клочья.
Я застонала, громко и хрипло, до крови кусая губы.
– Сейчас, – успокоил знакомый мягкий голос, – уколю, и станет легче. Ты заснешь и будешь спать долго-долго. А кости в это время начнут срастаться.
Мне вдруг захотелось посмотреть на того, кто разговаривает со мной так терпеливо и ласково, увещевая, словно неразумного, балованного младенца. Превозмогая дикую боль, я завертела головой, но никого не увидела.
– Тихо, тихо. Не шевелись, пожалуйста. Тебе пока нельзя двигаться. Слышишь, Василиса? Нельзя. Лежи спокойно, я сам подойду.
Что-то вдруг послышалось мне в этом спокойном, неторопливом тоне очень давнее, до боли узнаваемое, из глубокого детства.
Звякнули в лотке ампулы, тихо, почти неслышно, прошелестели легкие шаги. Мелькнул белый халат. Потом ко мне медленно приблизилось чье-то лицо: острые внимательные глаза, почти невидимые белесые брови, нос уточкой.
– Не узнаешь? Неужели я так изменился?
Губы дрогнули в едва заметной улыбке, открывая узкую щелку между двумя передними зубами. Мне показалось, я грежу наяву.
Влад.
Он протянул руку и осторожно дотронулся до моей щеки. Потом взял шприц. Я почувствовала слабый, как укус комара, укол в плечо.
– Спи, – сказал Влад, – спи, милая. Я здесь, рядом. Никуда не уйду. Спи.
У меня оказались сломанными обе ноги, правая рука и три ребра.
Первые несколько дней я не могла ни о чем думать, кроме своей боли. Она казалась мне живой, хитрой и неуловимой, как цыганка, ворующая детей. От нее нельзя было ни спрятаться, ни скрыться, было лишь одно спасенье – тонкое жало шприца, приносившее вожделенный покой и сон.
Влад неотлучно находился рядом, однако мы почти не разговаривали. В те редкие минуты, когда я бодрствовала, но боль еще не успевала вернуться, он садился рядом и поил меня с ложки кисловатым, но все равно очень вкусным клюквенным морсом.
Он ни о чем не расспрашивал меня и сам ничего не рассказывал о себе: как очутился здесь, в больнице, в отделении травматологии, где был все то время, что мы не виделись.
Один раз я случайно услыхала, как палатная врачиха отчитывает его за то, что он сутками не сменяется и торчит в больнице не в свои дежурства.
– Хочешь свалиться? – говорила она вполголоса, уверенная, что я, как всегда, сплю. – Сессия на носу, провалишь – отчислят из института. Иди домой, отсыпайся, приходи, когда следует по графику. Ничего с ней не случится за время твоего отсутствия.
– Татьяна Владимировна, я не устал, – ответил Влад. – И не волнуйтесь, пожалуйста, сессию я сдам. Экзамены совсем нетрудные.
– Да что ж ты, не доверяешь девочкам? – сердито проговорила врачиха. – Они у нас, между прочим, почти все с красными дипломами. А ты кто?
– Пока никто, – с усмешкой согласился Влад. – Но Василису я одну не оставлю. – В его тоне, мягком и вежливом, звучало упрямство, делающее дальнейшие споры бессмысленными.
Врачиха моментально сдалась:
– Ладно, поступай как знаешь. Только обедать не забывай, вон, глянь, как отощал.
– Не забуду, Татьяна Владимировна.
Врачиха ушла. Влад тихонько приблизился к моей кровати.
– Не спишь? – Я видела: он слегка смущен, что я стала свидетелем его беседы с врачом.
– Нет. Ты учишься в институте?
– Да. В медицинском, на вечернем. А здесь подрабатываю: нечто среднее между медбратом и санитаром.
Мы немного помолчали, а потом я сказала:
– Ты не спишь из-за меня. Зря.
– Глупости, – твердо произнес он. – Я сплю. И нечего тебе об этом беспокоиться. Завтра должен прийти следователь. Ну тот самый, помнишь, его фамилия Парфенов. Подумай, что будешь ему говорить.
– То же, что и в прошлый раз, – быстро сказала я.
Влад посмотрел на меня внимательно, нахмурив светлые брови.
– Ты уверена, что не совершаешь ошибки?
– Да, уверена.
– Хорошо. – Он аккуратно поправил на мне одеяло и отошел в сторону.
Я видела, что он не поверил моему рассказу. Да и немудрено – кто бы поверил чепухе, которую я наплела следователю! Только полный и окончательный идиот.
Однако я твердо знала: без моего заявления они ничего не смогут сделать Толику. Ничего. Пусть он останется на свободе. Ему нельзя в тюрьму, он просто-напросто не выйдет оттуда живым.
Назавтра действительно пришел Парфенов. Я слово в слово повторила галиматью о споре с подругой, выпитой для храбрости водке и головокружении.
Он выслушал меня терпеливо, не перебивая, и потеребил пальцами оттопыренную нижнюю губу.