Что-то в голове начало медленно проясняться. Я смотрела на Влада и вспоминала наш давний разговор про Светку.
«Это я виноват. Она из-за меня. Ревнует к тебе».
И еще в моей памяти всплыло много всего: за каких-нибудь полсекунды я вспомнила лагерь, как мы с Владом беседовали после данного мне Германом Львовичем нагоняя, и еще, еще…
– Почему не можешь? – спросила я упавшим голосом.
– Да потому… потому что ты моя любимая женщина. Понимаешь, ты! Я люблю тебя лет сто, наверное, если не больше. С тех пор, как первый раз увидел. – Влад махнул рукой и плюхнулся на табурет, вытянув ноги, глянул на мою потерянную физиономию и грустно улыбнулся. – Ты не переживай. Я знаю, что у меня нет шансов. Поэтому и говорить не хотел, само вырвалось, будто черт за язык дернул. Неужели ты ничего не видела?
– Видела, – произнесла я севшим голосом. – Но почему-то мне не верилось.
– Послушай, – Влад осторожно положил ладонь поверх моей, – через пару недель тебя выпишут. Куда ты пойдешь? Снова к нему?
Я тяжело вздохнула.
– Он прекрасно знает, что с тобой. Знает адрес больницы – я ему сказал. Посмотри, он ни разу не пришел! Разве это человек? Это выродок какой-то и трус.
Я молча слушала, что еще скажет Влад. Возразить было нечего. Я сама отлично понимала, что Толик – мерзавец и предатель, но от этого было ничуть не легче.
– Ты не можешь к нему вернуться. – Влад заглянул мне в лицо. – В следующий раз он просто убьет тебя – не сам, конечно, ему слабо. Поспорит на что-нибудь еще, покруче, чем прыжок с третьего этажа. Пойми, это психопат, у него мозги больные, ему лечиться нужно. Я тебе как будущий врач говорю.
– Я могу поехать в свою квартиру, – сказала я тихо.
– В Бутово? Ты же говорила, она занята квартирантами. Пока они съедут, пройдет время. Где ты будешь жить – на улице? Да и потом, тебе сейчас нужен уход, ты не можешь быть одна. К тому же на какие шиши ты собираешься существовать? Работать пойдешь?
– Пойду.
– Ага! – Влад насмешливо прищурился. – На костылях и с сотрясенной черепушкой?
– Я могу ходить без костылей…
– Хватит! – неожиданно резко перебил он. – Ты не поедешь ни в какое Бутово. И к своему чертову Толику тоже! Ясно?
– Да. – Я почувствовала, как меня охватывает безволие. Действительно, некуда идти. Я с трудом передвигаюсь даже по больничному коридору. По ночам у меня до сих пор жутко ноет раненая рука, когда резко встаю, перед глазами порхают разноцветные мушки. А главное… Толик, кажется, вовсе не ждет моего возвращения.
– Да, – вялым, безучастным голосом повторила я.
Лицо Влада напряглось, он на мгновение замер, а потом крепко сжал мою руку.
– Ты… поедешь ко мне, а, Василиска? Поедешь? Правда? – Я услышала, как дрожит его голос.
Он старался изо всех сил не показывать своего волнения, но теперь, прозрев окончательно, я видела все с предательской ясностью.
– Поеду, – кивнула я.
Владу наконец удалось справиться с собой, его голос обрел твердость и спокойствие.
– Ты не бойся, – заверил он. – Мне ничего от тебя не надо. Только чтобы ты выздоровела, чтобы у тебя ничего не болело. Буду ухаживать за тобой, для меня это огромное удовольствие.
На старый Новый год я выписалась, и Влад забрал меня из больницы к себе домой.
Он жил в небольшой, но уютной и со вкусом обставленной двухкомнатной квартирке, оставшейся после гибели родителей. В ней не было и следа той роскоши, которая царила в жилище Толика, а уж с нашими новыми, недавно приобретенными хоромами и вовсе нельзя было сравнить.
Целую стену в гостиной занимали полки с книгами. Здесь был и мой любимый Жюль Верн, и Достоевский, и Булгаков. Отдельно стояли томики Ахматовой, Цветаевой и Пастернака.
В глубине за ними я заметила несколько томов медицинской энциклопедии и брошюры по анатомии и физиологии.
– Это твои? – спросила я Влада.
– Отца.
– Он был врачом?
– Да. Педиатром. Работал в детской клинике.
– А мама кем работала?
– Никем. – Влад улыбнулся. – Она дома сидела, со мной. Хозяйством занималась. Вышивала классно. Сейчас покажу тебе кое-что. – Он полез в шкаф, порылся на одной из полок, вытащил аккуратно сложенный лоскут простой хлопчатобумажной ткани и протянул ее мне. – Разверни.
Я послушно расправила материю и ахнула от изумления и восхищения.
Передо мной была настоящая картина: деревенская церковь, огороженная стареньким, покосившимся забором. На церкви золотые купола, у входа – сгорбленная нищенка в черном с деревянной клюкой. Возле ограды вислоухая дворняга, рядом тощая девчонка в валенках не по размеру, с короткой мальчиковой стрижкой и половиной бублика в руке. Она кормила им собаку, а та норовила поставить передние лапы ей на грудь.
Все это было вышито крестом! Церковь, столбики забора, тусклое осеннее небо, согбенная фигура нищенки, пегая шерсть дворняги, бледное и скуластое девчоночье лицо.
Я не представляла, как можно было это сделать.
– Твоя мама сама все придумала? Я имею в виду сюжет, картину?
– Сама, – подтвердил Влад.
– Она была гениальная мастерица, – проговорила я искренне.
– Думаю, что да, – согласился он, помолчал немного, а потом добавил с хитрой улыбкой: – Девчонка немного похожа на тебя. Не замечаешь? Я сразу об этом подумал, когда увидел тебя у нас, во дворе интерната.
– Но на мне же не было валенок, – засмеялась я.
– Какая разница. Зато были такие классные ботинки с ободранными носами! – Влад подошел, осторожно взял у меня вышивку, аккуратно сложил и вновь убрал на полку.
– Почему ты не вставишь ее в рамку и не повесишь на стену? – удивилась я.
– Не знаю. – Он пожал плечами. – Почему-то до сих пор не хотелось делать этого. Может быть, теперь, когда ты здесь… – Влад, не договорив, умолк и бодро заявил: – Готовить, чур, буду я сам. Ты можешь посуду мыть, если захочешь.
– Это еще почему? – возмутилась я. – Готовят обычно женщины.
– У нас в семье было наоборот, – твердо возразил Влад. – Готовил папа. Маме очень нравилась его стряпня. – Он вдруг осекся, поняв, что сморозил лишнего. Уши его по обыкновению порозовели. – Ты… прости, – проговорил он с неловкостью. – Я не хотел… насчет семьи. Как-то само вырвалось. Не обращай внимания.
Я подошла к нему совсем близко, взяла за руку. Влад не противился, он стоял передо мной, опустив глаза, как набедокуривший школьник.
– Владик, я давно хотела сказать: мы не сможем так.
– Как? – Он мельком взглянул на меня и тут же вновь уставился в пол.
– Тут не больница. Ты не сможешь делать вид, что медбрат и ухаживаешь за мной. А я… я не смогу притворяться больной.
– Как же тогда быть? – В его голосе звучала растерянность.
– Не знаю. – Я пожала плечами. – Наверное, не стоит никем притворяться, нужно быть теми, кем создала нас природа: просто мужчиной и женщиной. Иначе мы все время будем попадать в двусмысленные ситуации.
Влад потихоньку сжал мои пальцы, приблизил меня к себе.
– Ты уверена, что хочешь этого?
– Владик, что толку об этом спрашивать? У нас все равно нет другого выхода. Иначе мне придется уехать.
Я знала, что поступаю правильно. Не могла видеть, как он страдает, смотрит на меня тайком, когда думает, что я чем-то занята и не замечаю его взгляда. Одно из двух: надо или попытаться построить новую жизнь, или перестать поддерживать у Влада ложные иллюзии по поводу нашего будущего. Ведь что бы он ни говорил, в глубине души у него все равно жила надежда на чудо, и я это прекрасно понимала.
Влад обнял меня, сначала робко, осторожно, потом все более страстно. Я не сопротивлялась. Мне хотелось самой обнять его, приласкать, сказать, что он самый лучший, благородный, добрый и сильный, и, как никто другой, достоин счастья. Но я не могла.
Что бы я сейчас ни сделала, какие бы слова не произнесла – все было бы ложью, фальшью, обманом. Оставалось лишь молчать, доверяя себя ему, не оправдываясь, но и не сожалея ни о чем…
…Было уже совсем темно, сквозь неплотно прикрытые шторы в комнату пробивался блекловатый свет уличного фонаря. Моя голова удобно лежала на руке у Влада. Другой он заботливо натянул плед на мои голые плечи.
– Замерзла? – В темноте я отчетливо видела его улыбку, счастливую, сияющую. Подавив вздох, я ответила:
– Нисколько. Наоборот, жарко.
– Тебе сейчас ни в коем случае нельзя простужаться, – произнес Влад тоном Анфисы и бережно коснулся губами моей щеки.
– Не буду.
– Василиска, – позвал он, приглушив голос до полушепота.
– А?
– Когда-нибудь… ты полюбишь меня… ведь правда?
– Когда-нибудь обязательно, Владик. – Я ласково погладила его по волосам, стоящим на макушке жестким ежиком. – Только, прежде чем это случится, я должна… рассказать тебе правду о себе.
– Какую правду? – Влад посмотрел на меня с недоумением.
– Очень горькую и нехорошую. – Я медленно покачала головой и пошевелилась, освобождая его руку.
– Не надо, лежи, так удобно, – попросил он и убежденно добавил: – Мне все равно, что ты расскажешь.
– Тебе не может быть все равно. Ты услышишь… и выгонишь меня куда подальше. Совершенно правильно сделаешь.
– Что ты плетешь чепуху? – рассердился Влад, сгреб меня в охапку и притиснул к себе. – Куда это я тебя выгоню? Сходи в церковь лучше, если тебя обуяла жажда покаяния. Хочешь, вместе?
– Ты помнишь Миху? – вместо ответа спросила я.
– Какого Миху? – удивился он.
– Самойлова. Он жил на третьем этаже. Марина Ивановна определила испытательный срок – он до интерната воришкой был, форточником.
– Ну что-то припоминаю, правда, смутно… – признался Влад.
– Помнишь, он спер у Толика часы? Серебряные, которые принадлежали его отцу? Его за это выгнали из интерната.
– Честное слово, не помню, – виновато проговорил Влад. – Может, не будем сейчас о Толике?
– Я не о нем, а о часах. Он не воровал их.
– Кто не воровал? Волков?
– Миха! Миха не воровал часы! Это сделала я!