Пытливо глядя на Максимова, Вертилин спросил у него, в чем дело. Тот в ответ только пожал плечами: откуда ему знать?
– Смотрите, – с угрозой сказал Вертилин, – если вы что-нибудь наболтали, берегитесь!
– Иди ты… – Максимов выругался и пошел к машине.
Этот ответ еще больше встревожил Вертилина: шофер чем-то обеспокоен. В чем же дело?
Он помчался на базу. Степанов вежливо, но твердо сказал ему, что есть данные об использовании им, Вертилиным, машин не для перевозок груза, а для разъездов. На такие цели нельзя выделять трехтонные машины.
Вертилин облегченно вздохнул. Всего-то! Не страшно.
— Какая вам разница! Я ведь плачу за машину.
– Да, платите, даже больше, чем надо.
– Почему больше?
– Приписываете рейсы.
– Вы на этом много теряете?
– Да!
– У вас есть приказ товарища Канунникова, и я требую, чтобы вы его выполняли.
Последовал короткий ответ, снова повергший Вертилина в замешательство.
– Этот вопрос согласован с управляющим трестом. Кстати, – добавил Степанов, перебирая бумаги на своем столе, – вас упорно разыскивали по телефону.
– Кто?
– Из гостиницы дежурный.
Кто и зачем его разыскивает? Может быть, со стройки кто-нибудь приехал? Вот уж некстати!
Но когда дежурный по гостинице вручил ему записку, Вертилин похолодел: его вызывали к уполномоченному Госконтроля, улица Либкнехта, дом шесть.
Глава двадцатая
Страх овладел Вертилиным. Предположения, одно страшнее другого, теснились в голове. Пьянчужка счетовод, Масленников, Максимов… Кто мог сообщить о нем? Но в чем могут его обвинить?
«Левые» машины? Где они, где их номера, фамилии шоферов? Ищи ветра в поле!
Масленников? Да, он просил его заверить расписку, что из этого? Ехали возчики, сказали, что из колхоза «Новая заря», он поверил, заплатил, потом поехал оформлять, оказалось, что возчики его обманули, они из другого колхоза.
Приписал рейс? Какая мелочь! Хотел поощрить шофера, что в этом такого?
Возил на машинах автобазы, на подводах колхозов? Тут все законно, рассчитывался через банк по нормальному тарифу. Мелкие гаражи выделяли ему транспорт? Он официально расплачивался с ними, у него на руках квитанции. Он, правда, не успел эти квитанции отослать в Москву, ну что ж, отошлет.
Остается счетовод, выдавший ему несколько фиктивных счетов, – но ведь об этом не знает ни одна живая душа. Даже самому счетоводу не известны ни фамилия Вертилина, ни организация, которую он представляет. На счетах обозначена только сумма, стоят печать и подпись, все остальное вписал сам Вертилин. Да и кто может раскопать этого счетовода из Курунлинского района?
Какое обвинение могут предъявить ему?
Шагая по своему номеру, Вертилин обдумывал все снова и снова. Нет, ничего за ним нет! Но зачем же его вызывают в Госконтроль? Госконтроль! Он знает, что это такое, зря туда не вызовут!
Вертилин хотел сейчас же идти на улицу Либкнехта, но было поздно. Он с тоской думал о предстоящей ночи.
Надев макинтош, он вышел на улицу. Его тянуло туда, куда ему предстояло завтра явиться. Он дошел до улицы Либкнехта и пошел по нечетной стороне домов, вглядываясь в противоположные… Двадцать… Восемнадцать… Четырнадцать… Десять… Вот номер шесть! Небольшой двухэтажный домик. В окнах, затянутых белыми занавесками, горел свет. Из подъезда вышел человек с портфелем. Вертилин отвернулся: может быть, это вызвавший его сотрудник?! Ему показалось, что человек подозрительно посмотрел на него. Дернул его черт отправиться сюда!
Он медленно возвращался в гостиницу. Теплый вечер шумел на улицах, в саду гремела музыка, красивые девушки шли навстречу. Неужели он лишится всего этого?! Только бы все сошло благополучно, черт с ней, с комбинацией, он тоже хочет жить. Его тревожил каждый взгляд, ему казалось, что все на него смотрят.
Вертилин пришел в гостиницу, снял макинтош и тоскливо осмотрел свой номер. Две койки, стандартный письменный стол, графин без пробки и без воды, шкаф с неплотно прилегающей дверцей.
Он почувствовал неприятную пустоту в желудке, вспомнил, что не обедал сегодня, спустился в ресторан, выпил полстакана водки, запил пивом, потом много и жадно ел, утоляя неожиданный, болезненный приступ голода.
На короткое время им овладел хмель. Все в конце концов ерунда! Нервы, нервы, вот что не в порядке, поддался панике. Мало у Полякова и у Масленникова своих забот, станут они еще с ним канителиться! Если бы что-нибудь случилось со счетоводом, разве дело попало бы в Госконтроль? Этим занялись бы следственные органы! А Госконтроль – что? Финансовые ревизии, проверки хозяйственной деятельности…
Но опьянение быстро прошло, и мысли, одна тревожнее другой, снова овладели им.
Он лежал в постели и не мог уснуть. Что, если счетовод арестован? Может быть, именно сейчас он рассказывает о нем. Максимов подтвердит, что Вертилин приезжал к счетоводу. Да и зачем свидетели? Ведь он уже отослал в Москву фиктивные счета, достаточно их проверить – и он попался. Максимов наперечет знает шоферов «левых» машин, с которыми имел дело Вертилин, особенно с касиловской базы. Поляков его прижмет, он все расскажет, а тут и Масленников. Если все соберется в одни узел, тогда – катастрофа.
Вертилин напряженно прислушивается к ночной тишине. На лестнице – шаги, медленные, четкие: они становятся все громче; человек подымается выше; вот он идет по коридору, мягко, точно крадучись, ступая по ковру, все ближе и ближе к двери его комнаты. Вертилин напрягает слух, он слышит мерные, тошнотные удары своего сердца. Затем шаги становятся все глуше и наконец замирают. Раздается звяканье ключа в замке, скрип открываемой двери – и все стихает.
Вертилин положил руку на сердце и лежал, широко открыв пустые, мутные, как после изнурительного бега, глаза. Он устал; стареет, слабеет; сердце останавливается, нужно лечиться, ехать в Кисловодск, погрузиться в нарзанную ванну, любоваться облепившими тело пузырьками и не думать ни о Госконтроле, ни о фиктивных счетах, шутить, смеяться, ухаживать за женщинами… Если с ним что-нибудь случится, он не перенесет этого.
Снизу, из вестибюля, донесся дребезжащий звон часов. Один удар! Сколько это: час, половина второго или половина третьего? Он включил настольную лампу и посмотрел на часы. Боже мой, еще только половина двенадцатого! Он потушил свет и снова вытянулся на постели, прислушиваясь к тишине ночи, каждый звук тревожным ударом отдается в сердце.
Вертилин забылся под утро и, когда встал, увидел в зеркале свое лицо, осунувшееся, небритое, мешки под глазами.
Сидя в кресле парикмахерской, он вспомнил ночь, приступы сердечной боли, и страх, что приступ сейчас здесь повторится, охватил его. У него закружилась голова, во рту стало пусто, ему казалось, что сердце вот-вот остановится. Он судорожно вцепился в ручки кресла. Если с ним случится обморок, то парикмахер порежет его. На мгновение он зажмурился. Мастер, отведя бритву в сторону, удивленно посмотрел на него. Вертилин глубоко вздохнул и открыл глаза.
Он расплатился и еще долго сидел в прихожей, прислушиваясь к медленным ударам сердца. Плохо дело! Он пошел к двери шаткой походкой, и ему опять казалось, что все на него смотрят.
Вернувшись в номер, он прилег на диван, сразу задремал и, когда очнулся, почувствовал себя лучше.
По дороге на улицу Либкнехта он зашел на почту и составил текст телеграммы с требованием немедленно прислать автоколонну. Однако не послал ее, а, аккуратно сложив, сунул в бумажник: в случае чего, он ее покажет, а вызвать колонну он всегда успеет, надо еще выручить затраченные деньги.
Однако Вертилину не понадобилось предъявлять телеграмму. Разговор принял оборот, которого он ожидал меньше всего.
В каком-то гараже незаконно приобрели материалы. При расследовании выяснилось, что гараж получил от Вертилина наличные деньги. Это обстоятельство и хотела уточнить вызвавшая Вертилина женщина, контролер.
Вот оно что! Да, было такое дело, но он платил в кассу, у него есть квитанции. Конечно, он не имел права платить наличными, но оказались свободные деньги, предназначенные для других целей, – он рассчитался. Он поступил не совсем правильно, но не виноват же он в том, что гараж их незаконно израсходовал. Они расходовали, пусть отвечают.
– Вы еще с кем-нибудь рассчитывались наличными суммами?
– Не помню, – небрежно ответил Вертилин. Теперь, когда он убедился, что дело не в счетоводе и не в Масленникове, он овладел собой.
– Все же? – настаивала женщина.
– Как вам сказать… – Он нарочно тянул, надеясь выяснить, знает ли она о других гаражах. – В основном меня обслуживают автобаза и колхозы, с ними расчеты только через банк. А так, наличными, – может быть, только случайно.
Он понял свою ошибку, но было уже поздно. На листочке бумаги женщина записала автобазу и спросила, какие колхозы ему возили. Вертилин назвал все, кроме «Новой зари».
– Все же, с кем вы еще рассчитывались наличными суммами? – снова спросила она.
– Право, не помню, – с искренней улыбкой ответил Вертилин. – Да вот как-то раз возили машины Облпотребсоюза, с ними тоже как будто произведен наличный расчет.
Она записала и этот гараж и отпустила Вертилина, предупредив, что при повторном расчете наличными будет назначена ревизия.
Вертилин ушел от инспектора с сознанием того, что страхи его оказались напрасными, но комбинация сорвалась. Он был достаточно опытен и слишком осторожен, чтобы не понимать этого. Само по себе дело с расчетом наличными не страшно, оно опасно как повод им заинтересоваться.
Несколько успокоенный, он подвел итоги. Он лишился машин автобазы, случайных машин, а теперь, когда отпала возможность платить наличными, то и ведомственных. Он лишился транспорта колхозов.
Вертилин пошел на почту и отправил телеграмму, написанную утром. Все кончено! Он облегченно вздохнул: теперь у него развязаны руки и он может спокойно заметать следы.
Нужно действовать быстро и решительно. По какому-то роковому стечению обстоятельств он выплыл на поверхность, его заметили, его подозревают. Ни на чем не попался, но люди не прошли мимо мелочей, с виду неприметных.