Пленники людоедов
Разгром
— Мы напрасно зашли сюда, — сказал боцман капитану Коффайну. — Нужно было бы идти прямо в Австралию, в Порт-Джэксон15.
Боцман с ненавистью глядел на новозеландцев, заполнивших всю палубу «Агнессы». Сколько их здесь, этих коричневых татуированных спин, плеч, лиц! Новозеландцы бродят между мачтами, словно хозяева, — развязно и смело. Кругом собралось такое множество длинных пирог, что возле берега не видно воды. Можно оглохнуть от шума голосов и от пронзительного визга свиней, привезенных новозеландцами на продажу.
— Вы отлично знаете, что мы не могли идти прямо в Порт-Джэксон, — устало ответил капитан Коффайн. — Воды у нас осталось только на два дня. Если бы мы не зашли в Новую Зеландию, мы погибли бы от жажды.
Капитан повернулся к боцману спиной и стал разглядывать берег.
Шел уже 1816 год. Миновало сорок семь лет с тех пор, как Кук впервые посетил Новую Зеландию. А Новая Зеландия оставалась почти такой же — дикой, неведомой.
Бухта сверкала на солнце, как ртуть, и слепила глаза. Она была опоясана каменистыми холмами, заросшими лесом. На вершинах холмов, словно короны, стояли деревянные частоколы. Это были и-пу, крепости новозеландцев. За песчаной отмелью лежало устье быстрой реки, которую великий мореплаватель Кук назвал Темзой.
Посреди бухты стоял бриг «Агнесса». Сквозь дыры его парусов виднелись клочки неба, из бортов лезла пакля. Два года «Агнесса» не была ни в одном порту, два года не встречала она в океане ни одного корабля. Но зато как низко сидела она в воде! Брюхо ее было переполнено жемчугом и черепаховой костью. Этот жемчуг и эту кость капитан Коффайн получил у жителей островов Тихого океана в обмен на несколько связок стеклянных бус и оловянные тарелки. Тарелки стоили по одному пенни за пару, а жемчуг не имел цены. Капитан Коффайн возвращался на родину богатым человеком.
— Нужно выгнать вон этих разбойников, — продолжал боцман. — Они нас обкрадывают. Ведь за ними не усмотришь. Они уже повытаскали все гвозди из обшивки, и доски отвалятся, едва мы выйдем в море. Гоните их всех в шею, капитан.
Капитан Коффайн усмехнулся.
— Глядите, — сказал он.
Каждый новозеландец держал в руке веревку, на которой болтался тяжелый камень. Это было страшное оружие новозеландцев — мэр. Одним взмахом мэра новозеландец расшибает голову противника. В рукопашной схватке нет более страшного оружия, чем мэр. Толпа, заполнившая палубу «Агнессы», с каким-то мрачным весельем вращала мэрами в воздухе. Сотни камней кружились и кружились, жужжа, словно большие шмели.
— Не забывайте, что мы не первые белые, посетившие эти берега, — продолжал капитан Коффайн. — Наши соотечественники, побывавшие здесь до нас, расстреливали новозеландцев, словно зверей. У них отличная память. Их тут по крайней мере триста человек, а нас всего пятнадцать. Пятерых матросов я отослал на берег за водой… Нет, ссориться с новозеландцами сейчас не стоит. Я уговорю их уйти с миром.
— Уйдут они, как бы не так! — проворчал боцман.
— Эмаи! — громко крикнул капитан.
Из толпы вышел новозеландец лет сорока пяти, высокий и крепкий. Мускулы двигались под татуированной кожей. Волосы его были утыканы большими раскрашенными перьями, которые торчали во все стороны пышным кустом. Толпа почтительно расступилась, потому что он был вождь. Он остановился перед капитаном, улыбаясь во весь рот, но продолжал вертеть свой мэр с такой быстротой, что камень казался едва заметным темным кольцом.
— Эмаи, уведи отсюда своих людей, они мне мешают, — сказал капитан и движением руки объяснил свою просьбу.
Лицо Эмаи расплывалось от благодушия, но камень его мэра пролетал перед самым носом капитана. Вождь либо ничего не понимал, либо не хотел попять.
— Послушай, Эмаи, — проговорил капитан, делая вид, что не замечает неистово кружащегося мэра. — Ведь я твой друг. Я подарил тебе четыре стальных кинжала и настоящий матросский костюм. — Для большей ясности капитан тряхнул кортиком, не вынимая его из ножен, и пощупал пальцами рукав своего камзола. — Докажи, что ты настоящий друг, Эмаи, уведи с корабля своих воинов.
Но Эмаи по-прежнему улыбался во весь рот, и камень по-прежнему кружился у самого лица капитана.
— Не понимает! — с отчаянием вздохнул капитан.
— Притворяется, — сказал боцман.
— Он хочет выманить у нас какую-нибудь вещь, — пробормотал капитан. — Нужно ему что-нибудь посулить. — И, обращаясь к дикарю, спросил: — Что ты хочешь, Эмаи?
Он несколько раз протянул вождю свои ладони, собранные пригоршнями, как бы давая ему что-то.
Теперь Эмаи понял его сразу. Протянув левую руку, он коснулся пальцами ружья, висевшего за спиной капитана Коффайна.
— Ты хочешь ружье? — спросил капитан. — Хорошо. Поезжай на берег со своими воинами и жди его там. Когда наша шлюпка поедет снова за водой, она привезет тебе ружье.
Но дикарь опять перестал понимать.
— Ты хочешь получить ружье сейчас? — продолжал капитан, стараясь придать как можно больше ласковости своему голосу.
Эмаи кивнул головой.
— Ну ладно. Получай. Только поскорее убирайся отсюда со всем своим сбродом.
Капитан снял с плеч ружье и передал его новозеландцу. Эмаи спокойно надел его себе на спину и, улыбаясь, продолжал по-прежнему стоять перед капитаном, не думая двигаться с места. Напрасно капитан умолял его удалиться. Он был непонятлив по-прежнему, и только мэр кружился в воздухе.
— Негодяй! — прошипел боцман и, сжав кулаки, подошел к улыбающемуся новозеландцу.
— Оставьте, — сказал капитан. — Сейчас безрассудно с ними ссориться. Мы в полной их власти. Спасти нас может только бегство.
Боцман, глухо ворча, отошел в сторону.
У борта корабля раздался плеск весел. Капитан глянул вниз и увидел шлюпку, в которой стояло пять больших бочек. Почти все бочки были пусты. Четверо матросов усердно налегали на весла. Пятый, огромного роста, с желтыми, как солома, волосами, сидел у руля.
Шлюпка подошла к кораблю. Спустили трап. Желтоволосый матрос с легкостью вскочил на палубу и зашагал к капитану.
Новозеландцы угрюмо расступились перед ним. Он не обращал на них никакого внимания и шел так, как будто на палубе было пусто.
— Рутерфорд! — крикнул капитан. — Почему вы так скоро вернулись?
— Дикари не дали нам набрать воды, сэр, — ответил желтоволосый. — Когда мы попробовали высадиться на берег, они стали швырять в нас камнями. Мы не могли пробиться к реке, потому что вы запретили нам стрелять. Их там целое войско, и все они злы, как черти.
— Что ж, нам придется уйти отсюда без воды, — сказал боцман.
— Удастся ли уйти? — заметил капитан.
— Надо попытаться.
— Ладно, попытаемся, — сказал капитан. И крикнул: — Все на мачты! Подымай паруса!
Матросы — двенадцать человек — по вантам полезли наверх. На палубе осталось только трое англичан — капитан, боцман и повар. Канаты заскрипели, паруса задвигались.
Новозеландцы, задрав головы, закричали. Матрос Рутерфорд, сидевший верхом на рее, глянул вниз и увидел множество злобных лиц. Нет, новозеландцы поняли план капитана Коффайна и не дадут «Агнессе» выйти в море.
Боцман по трапу спустился в кают-компанию. Капитан Коффайн один стоял перед Эмаи. Вождь новозеландцев, с ружьем за плечами, по-прежнему улыбался и по-прежнему вертел свой мэр у лица вождя чужеземцев. Повар был далеко на корме, он считал свиней, привезенных новозеландцами на продажу.
В кают-компании боцман открыл ящик буфета, вынул из него десять больших пистолетов и разложил на столе. Сжав губы, он поочередно зарядил все пистолеты и, подняв полу своего камзола, завернул их в нее. И по трапу снова вышел на палубу.
Остановившись у фок-мачты, он вынул один из пистолетов и закричал во всю глотку:
— Вон отсюда, собачья падаль! Вон!
При этом крике рука Эмаи едва заметно дрогнула. Тяжелый мэр рухнул на голову капитана Коффайна. Капитан с проломленным черепом повалился к ногам вождя.
Боцман выстрелил наудачу прямо перед собой. Молодой новозеландский воин схватился руками за живот и упал. Боцман швырнул пистолет за борт и выхватил другой. Но удар мэра обрушился на него сзади, и он упал, корчась от боли.
Повар схватил огромный нож, которым он резал свиней, и побежал на помощь боцману. Но не успел он сделать и двух шагов, как упал мертвым с разбитой головой.
Тогда новозеландцы полезли по вантам к безоружным матросам, которые сидели на мачтах. Матросы видели, что сопротивление невозможно, и в страхе поджидали врагов, которые с легкостью обезьян лезли все выше и выше. Четверо моряков помоложе прыгнули с мачт прямо в воду и попытались уплыть. Но за ними погналась целая флотилия пирог, и в одну минуту они были пойманы, вытащены из воды и связаны.
Желтоволосого Рутерфорда сняли с мачты шестеро воинов. Он не сопротивлялся. Его связали по рукам и ногам и положили на палубу рядом с товарищами. Свиньи вырвались из загородки и бегали по всему бригу. Справа от Рутерфорда лежал матрос Джек Маллон, восемнадцатилетний мальчик, и плакал, стуча зубами. Слева корчился в предсмертных мучениях раненый боцман.
Поединок
«Агнесса» была в руках новозеландцев. Все сокровища белых — ружья, топоры, шляпы, ножи, кастрюли, куртки, стекла, курительные трубки, башмаки, огромные полотнища парусов, — все эти неисчислимые богатства должны достаться победителям.
Но отчего победители медлят? Отчего, вместо того чтобы спуститься вниз, в каюты, и скорее громить сундуки, они в замешательстве толпятся вокруг черной квадратной дыры люка?
Дело в том, что новозеландцы никогда еще не были внутри судна. Палубу они знали вдоль и поперек, но кто может сказать, какие опасности прячутся там, в этой темноватой, таинственной глубине, огороженной со всех сторон толстыми бревнами. Можно ли безнаказанно спуститься в жилище белых, даже если они сами лежат связанные и беспомощные на палубе? Воины в нерешительности стояли вокруг люка и поглядывали на своего вождя Эмаи.
Ветер шевелил перья на голове вождя. Он подошел к самому люку и долго смотрел вниз. Потом стал медленно спускаться по трапу. Его пестрые перья исчезли внизу в темноте. Воины затаили дыхание, поджидая, что будет.
Эмаи спускался сначала довольно храбро. Но, когда трап повернул и свет над его головой исчез, ему стало не по себе. Скрип ступеней под ногами тревожил его. Он стал делать большие шаги, оступился, упал и на спине съехал до самого конца трапа. Перед ним сверкало маленькое круглое окошко. На столе тускло блестел медный чайник. Эмаи был в кают-компании.
Падая, он сильно ушибся, но он привык не обращать на ушибы никакого внимания. С легкостью вскочил он на ноги и осторожно подошел к столу. Глаза его все еще не могли привыкнуть к полумраку. С трудом преодолевая тревогу, он осмотрел стол. Возле чайника лежал большой столовый нож. Эмаи обрадовался, схватил его и сунул за пояс.
Потом обернулся. И тихо вскрикнул.
В углу стоял человек.
Не белый, нет. Если бы это был белый, Эмаи попытался бы сразу убить его. Это был новозеландец. Эмаи ясно видел татуировку у него на груди и на шее. За плечами его висело ружье, за поясом блестел нож, а в руке он держал мэр. И не отрываясь смотрел на Эмаи.
Эмаи подумал было, что это какой-то воин спустился за ним вниз. Но сразу же заметил пестрые перья на голове воина. Только вождь имеет право носить перья. Кто же этот загадочный вождь?
Эмаи сделал шаг навстречу незнакомцу. Незнакомец сделал шаг навстречу Эмаи. Эмаи оскалил зубы. И незнакомец тоже оскалил зубы. Эмаи зарычал, но незнакомец не произнес ни звука. Эмаи, одним прыжком перелетев всю комнату, кинулся к незнакомцу. Незнакомец кинулся к Эмаи, сделав совершенно такой же прыжок. Они остановились друг против друга, нос к носу, одинаковые, и со злобной тревогой смотрели друг другу в глаза.
Эмаи чувствовал себя в западне. Зачем незнакомец повторяет все его движения? Эмаи захотел покончить со всеми своими страхами разом. Он поднял мэр. Но мэр незнакомца поднялся в то же мгновение. Боясь, как бы незнакомец не опередил его, Эмаи стремительно опустил мэр ему на голову. Раздался оглушительный звон, и осколки разбитого зеркала посыпались на испуганного вождя. Эмаи взлетел по трапу на палубу.
В плену
Воинам скоро надоело поджидать своего вождя. Не заглядывая больше в таинственный люк, они принялись разыскивать, нельзя ли чем-нибудь поживиться на палубе. Пистолеты, разбросанные боцманом, были мигом подобраны. Так как обыскивать пленников они не смели: пленники — добыча вождя, им для поживы оставались только гвозди, канаты и паруса. С какой ловкостью вытаскивали они каменными топориками огромные гвозди из палубных досок! В несколько минут вся палуба была разворочена, доски оторваны, всюду зияли черные дыры, и новозеландцы сбрасывали гвозди целыми сотнями в свои пироги. Лазая по мачтам и реям, они всюду, где могли, срезали канаты. Эти канаты казались им большой драгоценностью. Снять паруса они не умели и только вырывали из них куски. Клочья парусов в беспорядке метались и бились по ветру. Стройный красавец бриг превратился в неряху.
— Мы плывем! — вдруг сказал Джек Маллон, лежавший рядом с Рутерфордом, и на минуту перестал плакать.
Рутерфорд не видел воды, но чутьем опытного моряка понял, что бриг движется. Он скосил сколько мог глаза, и бег леса на берегу окончательно убедил его, что они несутся с огромной скоростью.
— Дикари хотели украсть якорные канаты и перерубили их, — сказал он. — Через десять секунд нас разобьет о скалы и все кончится.
Джек Маллон снова заплакал, еще громче прежнего.
— Не хнычь, мальчишка! — прикрикнул на него Рутерфорд. — Ты должен радоваться, что нас сейчас разобьет, а не плакать. Или ты хочешь, чтобы с тебя живьем содрали шкуру?
Но бриг не разбился о скалы. Киль его врезался в мель, палуба наклонилась, и он остановился. Ноги Рутерфорда поднялись, кровь прилила к слишком низко опущенной голове, зазвенело в ушах. Мысли его спутались, перед глазами поплыли красные круги. Как сквозь сон, он слышал крики раненого боцмана, лежавшего рядом с ним.
А новозеландцы все еще не решались спуститься внутрь судна. Палуба была опустошена, и они, раздосадованные тем, что грабить больше нечего, кинулись на своих же собственных свиней, которых привели продавать. Они садились свиньям на спины и разбивали им головы мэрами. Многие свиньи, спасаясь от преследования, бросились в воду и поплыли. Новозеландцы кинулись за ними вплавь, догнали, сели верхом и убили. На воде вокруг судна появились мутно-красные пятна. Туши свиней сваливали в пироги.
Между тем Эмаи успел успокоиться после своего поединка с зеркалом. Он снова всем распоряжался. Он решил, что пора заняться своей собственной добычей — пленниками. С помощью двух воинов он всех их поднял и посадил, прислонил к мачтам. Он не тронул только раненого боцмана, который остался лежать, громко крича.
Рутерфорд очнулся. Он увидел вечернее красное солнце, низко плывущее над холмами, и понял, что пролежал без сознания довольно долго. Развороченная палуба была залита кровью свиней. Эмаи обыскивал и раздевал пленников. Это было не так просто, потому что каждого, прежде чем раздеть, приходилось развязать. Эмаи развязывал каждого поодиночке — из осторожности, — отнимал нож, трубку, кисет, деньги. Потом, сняв с пленника башмаки, куртку, шляпу и оставив ему одни штаны, связывал его и переходил к другому.
Подойдя к Рутерфорду, Эмаи остановился. Какой великан! Он восхищенно щупал огрубелые руки Рутерфорда. Затем похлопал его ладонью но выпуклой крепкой груди. Потом, развязав, знаком велел ему встать. Рутерфорд оказался на целую голову выше вождя. А ведь Эмаи был крупнее всех своих воинов. Когда Рутерфорд снова сел, Эмаи снял с него шляпу и принялся удивленно разглядывать его волосы. Все новозеландцы черноволосы, и светлый, огненный цвет волос Рутерфорда поразил и восхитил вождя еще больше, чем его исполинский рост. Он долго мял пальцами волосы пленника, как бы пытаясь понять, из чего они сделаны.
Когда пленники были раздеты и вновь связаны, Эмаи приказал отнести их на пироги. Белых кидали вниз прямо с палубы, словно гвозди и связки канатов. Гребцы, сидевшие в пирогах, ловили их на руки и клали рядом со свиными тушами. Трупы капитала и повара были брошены вместе с живыми. Рядом с Рутерфордом лежал раненый боцман. Он наконец перестал кричать и только тихо стонал.
Убийство
Бриг, потеряв якоря, был отнесен ветром к самому устью реки Темзы. Он сел на мель в какой-нибудь четверти мили от берега. Поэтому пирогам пришлось плыть недолго.
Пристав к берегу, новозеландцы развязали пленникам ноги и вывели из пирог. Несчастный боцман перестал стонать. Мученья его кончились — он умер. Новозеландцы бережно положили на траву три трупа. Из экипажа «Агнессы» остались в живых только матросы — двенадцать человек.
Пленников, окруженных толпой воинов, повели в лес. Впереди несли трупы капитана, повара и боцмана. Узкая лесная тропинка шла все время в гору. Солнце зашло. Широкие ветви сосен и исполинские папоротники заслоняли небо. Темнота на Северном острове Новой Зеландии наступает почти мгновенно. Стемнело. Тропинка была очень узкая, и отряду пришлось растянуться длинной лентой. Пленники потеряли друг друга из виду, и страх их еще усилился. Каждому ежеминутно приходило в голову, что товарищи его уже убиты и что он остался один среди дикарей. И время от времени матросы перекликались:
— Эй, Джон Уотсон, ты жив?
— Жив, Смит, жив! А где Рутерфорд. Я давно не слышу его голоса.
— Я впе-ре-ди! — донесся издали могучий рев Рутерфорда.
Новозеландцы шли молча и по обращали на перекличку никакого внимания. Тропинка становилась все круче и круче. Наконец через полчаса после прибытия на берег отряд достиг плоской вершины холма. В звездном небе вырисовывались зубцы высокого бревенчатого частокола. Это была и-пу — крепость новозеландцев.
Пленников провели внутрь крепости через узкие ворота. Новоприбывших встретила толпа женщин и детей.
— Айр-маре! Айр-маре! — кричали они.
Это означало по-новозеландски «здравствуйте».
За частоколом находилось два десятка соломенных хижин. Вокруг костров, горевших между хижинами, сидели голые ребятишки и тощие собаки. Собак в деревне было множество. Они со злобным лаем кинулись к пленникам, пытаясь укусить их за йоги. Новозеландцы с трудом отогнали псов, крича на них и размахивая палками.
Пленников вывели на широкую площадь, расположенную за деревней. Посреди площади росло несколько сосен. Моряков прикрутили канатами к этим соснам, по одному к каждой сосне.
Затем воины удалились, оставив возле пленников только двух сторожей, которые тотчас же развели костер, сели на землю и принялись что-то жевать. Больше стражи и не требовалось, потому что пленники так крепко были привязаны к деревьям, что не могли шевельнуть ни ногой, ни рукой.
В деревне все смолкло. Впрочем, в первую половину ночи тишина несколько раз нарушалась оживленными кучками воинов, возвращавшихся с захваченного брига. Они тащили на себе тюки с посудой и одеждой. У многих за плечами были ружья. Из этого Рутерфорд заключил, что новозеландцы уже проломали палубу и забрались внутрь судна.
Пленники, конечно, не спали всю ночь. Но веревки так больно врезались в тело, ужасы минувшего дня так утомили их, страх за будущее был так велик, что никто не говорил ни слова. И, только когда прошла уже большая часть ночи, матрос Уотсон тихо сказал:
— Глядите, зарево.
Рутерфорд поднял голову и увидел, что за частоколом, за лесом, в небе стоит зарево.
— Что это горит? — спросил Джек Маллон.
— Лес, должно быть, — ответил кто-то.
— Нет, не лес, — сказал Рутерфорд. — В той стороне бухта, море.
— А что ж, по-твоему, если не лес? — спросил Джон Уотсон.
— Это горит наша «Агнесса», — угрюмо проговорил Рутерфорд.
И тотчас же раздался оглушительный грохот. Тысячеголосое эхо гор ответило ему протяжным гулом. Вершины сосен качнулись. Собаки тревожно завыли, и сонные новозеландцы выскочили из своих хижин.
— Это взорвался наш пороховой склад! — воскликнул Рутерфорд. — Порох взорвался на бриге и, конечно, разнес его вдребезги! Нашей «Агнессы» больше не существует!
Так прошла эта бесконечная, мучительная ночь. Зарево стало уменьшаться сразу после взрыва, но исчезло совсем только с восходом солнца.
Когда солнце поднялось над лесом, вокруг пленников собралась вся деревня. Эмаи собственноручно отвязал их от сосен. Утомленные моряки не в состоянии были держаться на ногах и упали. Но их подняли, выволокли на поляну и усадили рядком в густой траве. Эмаи встал на камень и что-то закричал. Тогда все женщины и дети ушли. Остались только воины — человек двести. Они уселись в траве широким кругом. На середину круга вышел Эмаи в сопровождении пяти каких-то стариков. Их головы были тоже украшены перьями, но не так густо, как голова Эмаи. Это были старейшины деревни, младшие вожди, подчиненные верховному вождю племени. А верховным вождем был Эмаи.
Вожди стали произносить длинные речи. Пленники не понимали ни слова, но знали, что решается их участь. Они прощались с жизнью. Джек Маллон опять тихо плакал, закрыв лицо руками.
Воины сначала слушали своих вождей в полном молчании. Но мало-помалу многие из них стали кричать, о чем-то споря. Некоторые даже повскакали со своих мест и выбежали на середину круга. Но Эмаи угрожающе обвел их взором, и они стихли. Вожди тоже ожесточенно спорили между собой и чуть не дрались. Одного особенно крикливого вождя Эмаи даже выгнал с собрания. Заседание это продолжалось часа полтора. Окончилось оно длинной речью Эмаи, во время которой все стихло. Судьба пленников была решена.
Матросов вывели на середину круга и поставили в ряд. Каждого из них держали двое дюжих молодцов, хотя пленники и не пытались бежать. Эмаи подошел к самому крайнему из матросов и ударил мэром по голове. Матрос упал мертвым. Толпа восторженно взвыла.
Эмаи медленно шел по ряду. Второго пленника он не тронул, но третьего убил. Пропустив четвертого, он убил пятого. Так убивал он всех нечетных, оставляя в живых четных. И при каждом взмахе его мэра толпа радостно выла.
Рутерфорд стоял девятым. Он должен был быть убит. Он сжал зубы и не проронил ни звука. А стоявший рядом с ним Джек Маллон громко кричал, хотя он был восьмым и казнь ему не угрожала.
Убив седьмого и не взглянув на Маллона, Эмаи подошел к Рутерфорду. Рутерфорд был бледен, но молчал. Вождь уже поднял руку. Но вдруг как будто что-то вспомнил. Рука его медленно повисла. Он с явным восхищением оглядел могучую грудь и широкие плечи моряка. Даровав ему жизнь, он убил десятого и двенадцатого, внезапно перейдя с нечетных номеров на четные.
Шестеро было убито, шестеро осталось в живых. Их звали: Рутерфорд, Джек Маллон, Джон Уотсон, Джон Смит, Джефферсон и Томпсон.
Пир
Трупы капитана, повара, боцмана и шестерых убитых матросов разрубили топорами на части. Топоры были стальные, европейские, украденные с «Агнессы». Пока одни рубили мертвецов, другие копали посреди поляны большие круглые ямы. В эти ямы набросали хворосту и зажгли его. Поверх хвороста наложили камней. Когда камни раскалились до того, что к ним нельзя было притронуться, на них положили куски человечьего мяса. Потом засыпали ямы землей и стали ждать, когда мясо испечется.
К воинам опять присоединились женщины и дети. Они тоже хотели принять участие в пиршестве. Растрепанные старухи и голые пятилетние мальчуганы с жадностью поглядывали на ямы, не скрывая своего нетерпения.
Рутерфорду было невыносимо тяжело. Его тошнило от отвращения.
«Мы оставлены про запас, — думал он. — Завтра или послезавтра и нас съедят. Поскорей бы, а то невозможно больше так мучиться!»
И, чтобы ничего не видеть, он лег на траву, уткнулся лицом в землю и закрыл глаза. Товарищи его, обессиленные всем пережитым, заснули тяжелым, беспокойным сном. Рутерфорд тоже погрузился в какое-то забытье и, несмотря на страшный шум, пролежал, не раскрывая глаз, несколько часов.
Очнулся он только тогда, когда его кто-то толкнул ногою в бок. Товарищи его уже сидели кружком на траве. Рутерфорд сел рядом с ними.
Пир был окончен.
Эмаи решил, что пора накормить оставшихся и живых пленников. По приказу вождя перед матросами навалили гору жареной рыбы — человечье мясо считалось драгоценностью, и пленникам его не предложили. Но пир людоедов отбил у моряков желание есть, и к рыбе они не прикоснулись. Им очень хотелось пить. Какой-то воин принес им воды в кувшине, сделанном из выдолбленной тыквы. Когда моряки утолили жажду, им приказали встать и повели к хижинам.
Идя по деревенской улице, они теперь увидели то, чего не могли рассмотреть вчера вечером из-за темноты. Хижины были похожи на большие пчелиные ульи. Перед хижинами торчали колья, на кольях — человеческие черепа.
— Вон голова белого! — крикнул Джек Маллон.
Все обернулись и увидели голову с совсем светлой кожей. Подойдя ближе, они узнали ее. Это была голова капитана Коффайна.
Пленников ввели в хижину, сплетенную из соломы и веток. Дверь была так низка, что моряки, входя в нее, согнулись почти до земли. Окон не было, и свет проникал только через щели в стенах. Не было ни очага, ни дымохода, так как новозеландцы готовили пищу под открытым небом. На земляном полу лежала куча сена, из которого можно было сделать постели. В сене лежали куртки и рубашки пленников, отобранные еще на корабле. Это очень их удивило.
— Зачем они вернули нам одежду, если хотят завтра убить нас и съесть? — спросил Рутерфорд.
— Как я не хочу умирать! — крикнул Джек Маллон.
— Молчи, мальчишка! — оборвал его Рутерфорд. — Не надейся по-пустому. Завтра псы будут глодать наши кости.
— Если завтра нас не убьют, — проговорил Джон Уотсон, — я удеру.
Моряки оделись и разлеглись на сене. В хижине у входа остались четверо новозеландцев, вооруженных мэрами, копьями и топорами. Скоро начались сумерки, затем наступила ночь. Рутерфорд долго не мог заснуть. Неужели у них есть хотя бы слабая надежда спастись? Нет, нет, пощады ждать нельзя.
— Мама! Мама! Мама! — тихо плакал в углу Джек Маллон.
«Бедный мальчуган! — подумал Рутерфорд. — Он в первый раз вышел в море. Его ждет в Дублине мать. Неужели и он никогда не вернется домой?»
Дочь вождя Эшу
Когда Рутерфорд проснулся, солнечный свет бил уже во все щели хижины. Товарищи его сидели на сене и ждали что будет дальше. Рутерфорд вскочил на ноги. Он выспался и чувствовал себя снова свежим и сильным. Подойдя к двери, он нагнулся и вышел из хижины. Сторожа его не задержали.
Чрезвычайно этим удивленные, все остальные пленники тоже покинули свою тюрьму и остановились на улице перед дверью. Воины, сторожившие их ночью, вышли вслед за ними, но ничего не сказали.
— Нас здесь не очень строго сторожат, — проговорил Джон Уотсон, блестя черными глазами. — Если так будет продолжаться, нам, пожалуй, удастся удрать.
— Куда же ты удерешь? — спросил Рутерфорд. — Ведь «Агнесса» сгорела, и мы оторваны от всего мира.
— Я спрячусь в лесу и буду дожидаться прихода какого-нибудь другого корабля.
— Корабли заходят сюда раз в десять лет, — усмехнулся Рутерфорд.
Новозеландская деревушка жила мирной жизнью. Воины спали на солнцепеке, не выпуская, впрочем, оружия из рук. Под кольями, на которых торчали отрубленные человеческие головы, женщины кормили детей и плели из прутьев большие корзины. Увидев пленников, они повскакали с мест и принялись с любопытством их разглядывать. Многие женщины улыбались, и улыбки эти показались Рутерфорду довольно приветливыми. Одна почтенная мать семейства, окруженная голыми ребятишками, протянула им корзинку, в которой лежало несколько кусков жареного мяса.
Моряки были очень голодны, но к мясу они не притронулись. Им все казалось, что это мясо их убитых товарищей. Женщина, увидев, что мяса они не едят, притащила им корзину, полную жареной рыбы и печеной картошки. Матросы принялись за рыбу и картошку, а женщины разделили между собой мясо.
Вдруг из самой большой хижины вышел Эмаи в сопровождении пяти младших вождей. Дремавшие на солнце воины сейчас же вскочили на ноги, а женщины и дети отошли к сторону. Эмаи что-то приказал, и воины, окружив пленников, схватили их за руки. Пленники уже были уверены, что их сейчас выведут на поляну и убьют.
Но вместо поляны их новели к частоколу и вывели через ворота из деревни. Тут Эмаи простился с младшими вождями. Младшие пожди, и большинство дикарей вернулись в деревню, а Эмаи с пленниками и сорока воинами направился в лес. Они шли в глубь острова и все удалялись от берега моря. Каждого матроса вели под руки двое. Остальные воины были нагружены награбленным с «Агнессы» добром. Они несли ружья, топоры, вилки, одеяла, кастрюли, мешочки с пулями и порохом, матросскую одежду — всю добычу, которую Эмаи оставил лично себе. Один новозеландец тащил под мышкой огромную книгу в красном переплете, на котором была вытиснена надпись: «Судовой журнал трехмачтового брига» Агнесса» за 1816 год «.
Лесная тропинка то круто взбиралась вверх, то бежала вниз. Из зарослей папоротника торчали голые серые скалы. В ветвях пели скворцы с красными гребешками на головках, прыгали пестрые попугаи. Где-то вдали куковала кукушка. Путь им иногда преграждали болота, заросшие высоким тростником. Новозеландцы не обходили их, а лезли прямо в воду. Иногда они проваливались в топкую грязь по самые плечи. Но это нисколько их не беспокоило. Они только перекладывали свою ношу на голову, чтобы не замочить ее, и шли дальше.
После шести часов утомительного пути пленники увидали большой холм, на вершине которого стояла деревня, обнесенная частоколом. Эмаи повел свой отряд прямо к деревне.
Новоприбывших встретила толпа воинов человек в двести. Их вел старик с седыми волосами. По перьям на голове и по татуировке на лбу сразу было видно, что это вождь.
— Айр-маре, Эмаи! — кричали пришельцам жители деревни.
— Айр-маре, Ренгади! — отвечали спутники Эмаи.
Седоволосого вождя этой деревни звали Ренгади. Он был младший вождь и в знак преданности своему владыке Эмаи расцарапал себе лицо, грудь и руки острым камешком. Все его подчиненные поступили так же, и скоро со всех текла кровь. Эмаи подозвал Ренгади к себе. Вожди потерлись друг о друга носами. Когда приветствия были окончены, все вошли в деревню.
Деревня была точь-в-точь такая же, как та, где пленники провели первую ночь, только немного больше. Женщины и дети прятались в хижинах, не решаясь показаться на глаза верховному вождю. Воины Ренгади с любопытством разглядывали пленников. Они, как и все жители центральной части острова, никогда не видали европейцев. Особенно их поразили огненные волосы Рутерфорда. Они с него не спускали глаз.
Все войско собралось на поляне за хижинами. Пленники задрожали от страха, когда увидели большие круглые ямы, в которых дымился хворост. В таких самых ямах были изжарены убитые моряки, и они решили, что теперь настал их черед.
Но на этот раз ямы были приготовлены для свинины. Принесли убитых свиней, разрубили их, побросали в ямы на горячие камни и засыпали землей. Когда свинина изжарилась, ее вырыли и начался пир. Эмаи приказал угостить и пленников. Но матросам не разрешили есть вместе с воинами. Их посадили в стороне, там, где обедали рабы.
Рабы были воины других племен, взятые в плен на поле битвы. Они накинулись на мясо с необыкновенной жадностью. Очевидно, их не слишком сытно кормили.
Наконец женщины покинули хижины и вышли на поляну. Но подойти к пирующим они не решились и остановились шагах в двадцати от них.
Одна только девушка, лет пятнадцати-шестнадцати, с большой корзиной на голове, отделилась от толпы женщин и бесстрашно подошла к Эмаи. Верховный вождь племени вдруг улыбнулся во весь рот и встал с земли.
— Айр-маре, Эшу! — крикнул он.
Девушка поставила корзину на траву, и они долго терлись друг о друга носами.
— Кто она? Жена его, что ли? — спросил Джон Уотсон.
— Нет, верно, дочь, — сказал Рутерфорд. — Разве ты не видишь, как она на него похожа? Такой же прямой нос, такие же узкие губы…
Как потом оказалось, догадка Рутерфорда была правильна. Девушка была дочерью Эмаи и звалась Эшу.
Она выкупа из корзины пригоршню жареных корней папоротника и дала отцу. Затем обошла с корзиной всех воинов, и каждый получил свою долю корней. Эмаи шел за нею следом, ласково улыбаясь. Угостив всех воинов, Эшу посмотрела в сторону пленников и потом вопросительно взглянула на отца. Эмаи взял ее за руку и повел туда, где обедали рабы.
Она подошла к белым с широко раскрытыми от удивления глазами. Их странная одежда, их бледные лица поразили ее. Она смотрела то на одного, то на другого. Джона Уотсона она почти не заметила — невысокий, смуглый, черноглазый, он был сам похож на новозеландца. Но, увидев Рутерфорда, она чуть не выронила корзину из рук — так поразили ее его огненные волосы.
Эмаи приказал Рутерфорду встать. Рутерфорд послушно вытянулся во весь свой рост. Девушка поднялась на носки, протянула руку и с восхищением коснулась его волос. Потом она заметила блестящие медные пуговицы на куртке Рутерфорда. Красота этих пуговиц ослепила ее.
И тут Рутерфорд догадался, что ему следует сделать. Он оторвал одну пуговицу и с поклоном передал девушке. На смуглых щеках Эшу вспыхнул румянец. Она сжала в кулачке полученную драгоценность и благодарно улыбнулась Рутерфорду.
Поступок пленника очень понравился Эмаи. Этот свирепый воин был добрым семьянином и очень любил свою дочь. Он ласково похлопал Рутерфорда по плечу. Потом стал чертить указательным пальцем на его широкой груди какие-то странные и сложные узоры. При этом он что-то с жаром объяснял дочери.
Угостив пленников корнями папоротника, отец и дочь удалились.
Пир продолжался до захода солнца. Свинины по случаю прибытия Эмаи было зажарено столько, что даже за ночь не могли съесть ее всю. Недоеденное мясо развесили на ветвях деревьев, чтобы собаки не достали его. Новозеландцы держат все свои запасы под открытым небом, — обычай запрещает им вносить пищу в хижину.
В сумерках пленников повели спать. Их привели в хижину, такую же, как та, в которой они спали прошлую ночь. Только дверь на этот раз была так низка, что пролезть в нее можно было лишь на четвереньках. С ними опять ночевали четверо вооруженных воинов.
Растянувшись на сене, Рутерфорд вдруг почувствовал под собой что-то твердое.
— Друзья! — закричал он, вскочив. — Смотрите! Они вернули нам наши ножи и кисеты с табаком!
Шесть ножей и шесть кисетов лежали на сене.
— Дураки! — закричал Джон Уотсон, схватив свой нож. — Этим ножом я завоюю себе свободу.
— Не торопись, Джон, — сказал Рутерфорд. — Нужно действовать осторожно и стараться не раздражать их по-пустому. Бежать отсюда нам некуда. Мы можем мечтать только о том, чтобы они сохранили нам жизнь.
В этот вечер у пленных моряков впервые появилась слабая надежда.
Пытка
Следующее утро принесло им новое испытание.
На рассвете их с шумом вывели из хижины и в сопровождении всей деревни потащили на поляну. В толпе Рутерфорд видел Ренгади, Эмаи и Эшу. Посреди поляны сидело несколько сморщенных стариков. Возле каждого из них стояла выдолбленная тыква, наполненная до краев какой-то черной жидкостью. В руках они держали множество странных предметов, выточенных из костей; одна кость имела форму ножа, другая — стамески, третья — пилы, четвертая — шила, пятая — топорика. Все это было очень похоже на орудия пытки. Несчастные пленники испугались. Страх их особенно усилился, когда Эмаи приказал снять с них куртки и рубахи. Затем их схватили за плечи и повалили на траву. Каждого из них держали пять или шесть воинов, так что они не могли пошевелиться.
Эмаи поднял руку, и старые колдуны приступили к своей дьявольской работе. Они мочили острые костяшки в черной жидкости и резали ими кожу на груди и плечах пленников. Для разных порезов они употребляли костяшки разной формы. Кожа матросов покрывалась сложнейшими узорами, словно ковер. Татуировщики стирали ладонями льющуюся кровь, чтобы она не мешала видеть направление линий. Боль была нестерпимая. Едкая черная жидкость жгла тело, как раскаленное железо. Раны сейчас же вспухали. Джек Маллон плакал. Смит, Джефферсон и Томпсон громко стонали. Джон Уотсон рычал от ярости и пытался укусить державших его дикарей. Один только Рутерфорд молчал во время всей операции. Зубы его были крепко стиснуты, и из груди не вырвалось ни звука.
Новозеландцы уважали только смелость и терпение. Кто отважен в бою, кто без слез и стонов переносит страдания, вызывал их восхищение.
Все воины, окружавшие пленников, были татуированы. Они знали, что боль при татуировке так мучительна, что только настоящий герой способен перенести ее не крича. И в их глазах Рутерфорд стал героем.
Прошло полтора часа. Грудь и плечи каждого матроса были покрыты густой сетью припухших черных порезов. Татуировщики заявили, что работа кончена, и вытерли свои инструменты о траву.
Но герою полагается особая татуировка. Чем знаменитее и знатнее новозеландец, тем больше он татуирован. И Эмаи приказал в знак особого отличия татуировать Рутерфорду бока и спину.
Снова началась мучительная пытка. Товарищи Рутерфорда, которых уже никто не трогал, сидели на траве и тихо стонали, потому что все тело их горело и ныло. А Рутерфорд молчал, хотя ядовитые ножи вонзались в его спину. Он молчал назло своим мучителям. Он стиснул зубы и молчал. Он решил доказать этим людям, что они не в состоянии заставить его крикнуть.
Вся спина его тоже покрылась узорами, а он по-прежнему не произносил ни звука. Шепот удивления пронесся по рядам зрителей. Ну и человек! И Эмаи решил оказать Рутерфорду еще большую почесть — он приказал татуировать ему щеки.
Рабов новозеландцы не татуировали. Воинам татуировали грудь или грудь и спину. Эмаи хотел сделать белых пленников своими воинами и потому приказал их татуировать. Щеки татуировали только особенно отважным воинам. Лоб татуировали лишь вождям.
Вот наконец щеки Рутерфорда тоже искусно изрезаны. Его пытали почти четыре часа. Татуировщик сложил свои инструменты, и воины, державшие несчастного моряка, отошли в сторону. Но Рутерфорд как лежал, так и остался лежать на траве. Он даже не пошевельнулся. С его опухшего лица текла кровь. Кровь затекала ему в уши, в нос, в рот. Он пытался открыть глаза, но не мог. Глаза его распухли и не открывались.
Вдруг мягкая льняная тряпочка прикоснулась к его лицу и стерла кровь. Он услышал над собой голос Эшу. Она что-то говорила ему. Он не понял ее слов, но голос показался ему нежным и ласковым. Девушка взяла его за руку. Он сделал над собой усилие и встал, огромный, качающийся, слепой. Ноги едва держали его.
Эшу повела ослепшего великана за собой. Воины молча расступились, чтобы дать ему дорогу. Она провела его по деревенской улице, вывела за частокол и спустилась вместе с ним по склону холма к реке. Здесь она слегка толкнула его вперед, и он вошел в прохладную воду.
От воды ему сразу стало легче. Его воспаленные раны горели уже не так сильно. Он долго с наслаждением сидел в воде и просидел бы, верно, до самой ночи, если бы не услышал, что Эшу зовет его. Он вылез на берег, она дала ему руку, отвела назад в деревню и усадила возле пылающего костра рядом с его товарищами.
Глаза Рутерфорда все еще были закрыты, но по запаху он догадался, что начался обед. Новозеландцы доедали вчерашнюю свинину. На этот раз за обедом пленники сидели не с рабами, а с воинами. Но есть им не дали, потому что они были табу.
Уроки новозеландского языка
» Табу»— странное, страшное, священное слово. Новозеландец, подобно всем другим полинезийцам, больше всего на свете боялся табу. Табу могла быть гора, лес, пища, река, человек, животное — все, что угодно. Если гора табу — на нее нельзя взбираться, если табу лес — в нем нельзя охотиться, если табу пища — ее нельзя есть, если табу человек — его нельзя убить, его нельзя трогать, и он сам ни к чему не может прикоснуться, потому что все оскверняет своим прикосновением. Табу накладывали вожди. Это суеверие помогало им управлять.
Но обычаю, на воина после татуировки налагалось трехдневное табу. Эмаи наложил табу на всех своих белых пленных. Им запретили прикасаться руками к пище, чтобы не осквернить ее. Есть они не могли.
В первый день после татуировки они и не думали о еде, потому что непрекращавшаяся боль отбивала у них всякий аппетит. Но на следующий день всем, кроме Рутерфорда, стало значительно лучше, и они захотели есть. Тогда Эмаи изобрел способ, как накормить своих пленников, не нарушая табу. Он расставил их в ряд перед хижиной и приказал шестерым рабам совать им в рот кусочки рыбы. А чтобы матросы, по незнанию обычаев, не осквернили все же случайно пищи, руки их крепко держали воины.
Все, кроме Рутерфорда, сытно наелись. Рутерфорд не мог проглотить ни куска. Он позволил влить себе в горло только немного воды. Голова его разрывалась на части от боли, глаза все еще не раскрывались. Слепота угнетала его. Ему казалось, что он никогда уже больше не будет видеть.
Но на четвертый день опухоль на его лице спала и глаза открылись. Он стал чувствовать себя гораздо легче. Табу с пленников сняли.
Скоро они совсем поправились. Но тоска по родине и по свободе мучила их все больше.
Медленно тянулись дни. Пленники не могли пожаловаться на дурное обращение. Новозеландцы кормили их тем, что ели сами, и предоставили им хорошую хижину. Воины, жившие в этой хижине вместе с ними, позволяли им делать все, что угодно. Они могли ходить по всей деревне днем и ночью. Никто особенно даже не следил за ними. Только одно им не позволялось — выходить из деревни, за частокол.
Когда они подходили к калитке в частоколе, воины, стоявшие на страже, преграждали им путь. И матросам приходилось возвращаться назад, к своей хижине.
Тоска не давала им покою. Они ничем не могли занять себя. Им совершенно нечего было делать. Мужчины каждый день ходили на охоту и на рыбную ловлю. Женщины копались на огородах вокруг деревни. А матросы бродили по единственной деревенской улице меж соломенных хижин или лежали на траве и смотрели в небо. Медленно тянется время в неволе.
Только Эшу немного их развлекала. Она явилась к ним через несколько дней после того, как с них сняли табу, и уселась перед хижиной. С тех пор она стала приходить ежедневно. Иногда с ней приходили дочери Ренгади, но большей частью она являлась одна. Обычно она приносила с собой работу и плела либо корзины из веток, либо веревки из волокон льна. Рутерфорд, Джек Маллон, Смит и Томпсон садились вокруг нее, и она начинала с ними разговаривать. Она нисколько не смущалась тем, что они не понимали ни слова из ее речей. Она говорила не для них, а для себя самой.
Но Рутерфорд постоянно пытался ее понять. Он знаками спрашивал ее название то одного, то другого предмета, и она ему отвечала. Мало-помалу он заучил довольно много новозеландских слов и стал понимать, о чем говорит Эшу. Через месяц он уже и сам мог кое-что сказать по-новозеландски. Когда ему удавалось составить коротенькую фразу, она смеялась и била в ладоши.
Рутерфорд часто развлекал ее всякими забавами и сам смеялся вместе с ней, потому что от природы он был человек веселый. Как всякий моряк, он умел связывать веревки на множество ладов разными хитроумными узлами. Эшу знала только самые простые узлы и с увлечением следила за тем, как он связывал между собой концы веревки, которую она плела. Всякий узел он давал ей развязывать, и она иногда просиживала целые часы, стараясь догадаться, как это сделать. Впрочем, мало-помалу она изучила сложную науку узлов и стала завязывать и развязывать их не хуже своего учителя.
Рутерфорд сделал ей из коры ветряную мельницу — крохотную вертушку, прикрепленную к палочке рыбьей косточкой. Новозеландцы никогда но видали мельницы, и Эшу восхищалась своей игрушкой, словно маленькая. Так как ветра было мало, ей приходилось бегать, чтобы мельница вертелась. Она бегала по всей деревне, за ней неслись собаки и дети. Взрослые с завистью глядели на нее. Сам Эмаи заинтересовался вертушкой и попросил Рутерфорда сделать ему такую же. Рутерфорд, конечно, сейчас же исполнил просьбу вождя.
Однажды Рутерфорд поймал крысу и принес ее Эшу. Девушка хотела задушить крысу и изжарить, потому что новозеландцы считают мышей и крыс большим лакомством. Но Рутерфорд решил употребить пойманного зверька на другое. Он вырезал ножом из дерева маленькие колесики и смастерил крохотную тележку. В эту тележку он с помощью льняных волокон запряг крысу. Крыса возила тележку до тех пор, пока ее не поймал какой-то мальчик и не съел сырою. Так между Эшу и Рутерфордом завязалась дружба.
Другие пленники тоже часто болтали с Эшу. Они тоже мало-помалу выучились новозеландскому языку, по догнать Рутерфорда не могли — он бесспорно говорил лучше всех и с каждым днем делал большие успехи. Особенно привязался к Эшу Джек Маллон. Он обучил ее занятию, известному всем европейским девушкам и совершенно неизвестному новозеландкам, — плести из цветов венки.
Только двое не принимали участия в разговорах с Эшу — Джефферсон и Джон Уотсон.
Джефферсон и прежде был молчаливый, угрюмый человек, а попав в плен к новозеландцам, он был так потрясен всем случившимся, что совсем потерял дар слова. Ничто не интересовало его. Ко всему он относился с полным равнодушием. Из хижины он почти не выходил и все время лежал на сене, глядя в потолок. Когда с ним заговаривали товарищи, он отвечал односложно и неохотно. Он был убежден, что его убьют, и все время ждал смерти. К Эшу он относился так же, как и ко всему остальному, что его окружало, — просто не замечал ее.
Джон Уотсон избегал Эшу по совсем другим причинам. Он ненавидел всех новозеландцев. Он рвался на свободу и стал очень раздражителен. Сердясь, он порой разбрасывал пищу, которую ему давали новозеландцы, и ругал их самыми отборными английскими ругательствами. Рутерфорду несколько раз приходилось удерживать его от драки. Такая драка была бы совершенно бесполезна и могла навлечь только новые несчастья на пленников.
— Я убегу, убегу! — постоянно твердил Джон Уотсон. — Я вернусь в Англию и потребую у короля целое войско для истребления этих людоедов. Мы явимся сюда с пушками и дотла сожжем их деревни. Я не намерен щадить никого. Ты видишь эти сосны, Рутерфорд? Так знай, я обвешаю их людоедами, как на рождество обвешивают елки игрушками. В последний раз советую тебе: бежим со мной, приятель.
— Ну куда же мы убежим, Джон? — уговаривал его Рутерфорд. — Ведь их тысячи, а нас только шестеро. Они поймают нас в лесу и убьют. Не лучше ли подождать немного, добиться доверия дикарей? Тогда, если в Новую Зеландию зайдет какой-нибудь европейский корабль, нам, быть может, нетрудно будет уехать.
— Ну и оставайся здесь, рыжий, подлизывайся к людоедам, а я убегу один! — злобно отвечал Уотсон.
Эшу он возненавидел с самого начала за то, что она была дочь Эмаи. Когда она приходила в гости к пленникам, он забирался в хижину, ложился рядом с Джефферсоном на сено и в бессильной ярости кусал себе руки.
Побег
Моряки прожили в плену уже больше пяти месяцев, а Джон Уотсон и Джефферсон не научились ни одному слову по-новозеландски.
Однажды на рассвете Рутерфорда разбудил треск ружейного выстрела. Он сел и прислушался. За стенами хижины раздавался топот многочисленных босых ног, крики, лай собак. До сих пор Рутерфорд ни разу не видел, чтобы новозеландцы стреляли из ружей, захваченных на «Агнессе». Они носили ружья на спине как будто только для украшения. И этот неожиданный выстрел, эта суматоха в деревне встревожили Рутерфорда.
В хижине был еще полумрак. Обернувшись, Рутерфорд заметил, что четыре воина, обыкновенно спавшие у двери, исчезли. Рядом Джек Маллон испуганно таращил глаза, Джефферсон спал, словно мертвый, но Джон Смит и Томпсон, приподнявшись, взволнованно заглядывали в дверь.
Тут только Рутерфорд заметил, что в комнате их всего пятеро.
— Где Уотсон? — воскликнул он и вскочил на ноги.
Ему никто не ответил.
— Он бежал, и его застрелили! Вы слышали выстрел? — кричал Рутерфорд.
Джон Смит молча кивнул головой.
— Почему он не предупредил нас, что собирается сегодня бежать? — продолжал Рутерфорд. — Ведь вы тоже ничего не знали? Он постоянно твердил о побеге, но я никогда не думал, что он хочет бежать так скоро. Если бы он сказал нам, мы бы его отговорили…
— Вот потому он нам ничего и не сказал, — мрачно вымолвил Джон Смит.
Нестройные крики на улице сливались в сплошной гул. Рутерфорд вскочил и бросился к двери.
— Не уходи! — захныкал Джек Маллон, хватая его за ногу. — Я боюсь… Что теперь с нами будет?
Но Рутерфорд выдернул свою ногу и на четвереньках выполз из хижины. Джек Маллон, Смит и Томпсон последовали за ним. Через минуту они все вчетвером стояли уже посреди улицы. В хижине остался один Джефферсон. Он крепко спал.
Толпа бежала к воротам в частоколе. Заливались псы, испуганные свиньи путались под ногами. Женщины запрудили всю улицу. Мужчины были уже там, впереди, у ворот.
Пленники пошли туда, куда их тянула за собой толпа. Но толпа скоро повернула назад. Рутерфорд и его товарищи отошли в сторону, остановились возле какой-то хижины и принялись смотреть.
В деревню из лесу вошел многолюдный отряд воинов. Они волокли отчаянно упиравшегося и кричавшего человека. Это был Джон Уотсон. Он отбивался, старался вырваться, кусал плечи державших его воинов и кричал, кричал, кричал.
— Вам выпустят кишки! — вопил он. — Вас засекут, сдерут с вас кожу, сожгут на кострах!
Но воины не обращали на его крики ни малейшего внимания. Они упорно волокли его по улице. Рядом с ним несли труп большой собаки.
Когда Джон Уотсон поравнялся с тем местом, где стояли его товарищи, Рутерфорд кинулся к нему. Но пробраться к пойманному беглецу он не мог — толпа сразу оттеснила его в сторону.
— Успокойся, Джон! — закричал Рутерфорд. — Веди себя смирно! Мы попытаемся тебе помочь!
Но Уотсон не слышал его и продолжал выкрикивать свои бессмысленные угрозы. Только один старый воин, стоявший неподалеку, обернулся к Рутерфорду и, злорадно ухмыляясь, сказал по-новозеландски:
— Плачь о своем друге. Ты его больше никогда не увидишь.
Джона Уотсона притащили к хижине Эмаи. Верховный вождь встретил своих воинов у порога и приказал ввести беглеца в хижину.
Матросы уселись на сено вокруг лежащего Джефферсона и стали совещаться, что делать. Джефферсон уже проснулся, но, выслушав рассказ о побеге Уотсона, не сказал ни слова и остался совершенно равнодушным. Джек Маллон тихо плакал в уголке и твердил, что теперь они все погибли. Рутерфорд считал, что нужно сделать все возможное, чтобы спасти Уотсона, но мало надеялся на удачу.
— Что же ты хочешь предпринять? — спросил Томпсон.
— Я пойду к Эмаи и буду просить его пощадить Джона, — ответил Рутерфорд. — Я поручусь, что он больше не будет пытаться бежать.
— Так Эмаи и поверил твоему поручительству! — возразил Томпсон. — Нет, нам лучше не вмешиваться в эту историю и сидеть как можно тише! Мы должны притвориться, что нам нет до Джона никакого дела, а то мы и его не спасем и себя погубим.
Но Смит пристыдил Томпсона и поддержал Рутерфорда. И Рутерфорд отправился один к хижине верховного вождя.
Эмаи занимал самую большую хижину в деревне. Сейчас она была полна народа, и сквозь соломенные стены доносился гул многих голосов.
У входа в хижину Рутерфорда остановили воины. Один из них спросил:
— Что тебе надо здесь, белый человек?
— Я хочу говорить с Эмаи, — отвечал по-новозеландски Рутерфорд.
— Подожди, — ответил воин, — я пойду и узнаю, хочет ли Эмаи говорить с тобой.
Рутерфорд сел на бревно перед хижиной и стал ждать. Воины, толпившиеся возле входа, громко обсуждали побег Джона Уотсона. Вот что узнал Рутерфорд.
Джон Уотсон вышел из хижины пленников в середине ночи, когда было еще совсем темно. Сторожа крепко спали и не заметили его ухода. Раздобыв где-то толстую дубинку и крепкую веревку, он прокрался к воротам в частоколе. Ворота сторожили только два воина, вооруженных ружьями, копьями и мэрами.
Джон Уотсон незаметно подошел к ним сзади и оглушил обоих ударами дубинки по головам. Затем связал их и заткнул им рты. Захватив с собой ружья, он шмыгнул в ворота и скрылся в лесу.
Связанные воины скоро очнулись. Одному из них удалось вынуть изо рта тряпку. Он разбудил всю деревню. Сейчас же была начата погоня. Лес наполнился воинами и собаками.
Джон Уотсон, очевидно, сразу заблудился в лесу. Вместо того чтобы уйти подальше, он обошел деревню кругом и засел среди поваленных бурей деревьев чуть ли не возле самого частокола. Но именно это и сбило его преследователей. Они не догадались искать его так близко и зашли далеко в лес. Быть может, Джону Уотсону удалось бы укрыться среди бревен до следующей ночи и тогда потихоньку уйти, но, к несчастью, на рассвете его заметила большая собака. Она остановилась шагах в двадцати от беглеца и принялись лаять. Уотсон не удержался и застрелил ее из ружья. Вот именно этот выстрел и разбудил Рутерфорда. Конечно, беглец после этого был сразу обнаружен и схвачен.
Рутерфорд сидел перед хижиной Эмаи, прислушивался к разговорам и ждал. Ждать ему пришлось очень долго, почти час. Он уже начал терять терпение и хотел без спросу войти в хижину, как вдруг воин, который пошел доложить о нем вождю, вернулся.
— Эмаи не хочет говорить с белым человеком, — сказал он Рутерфорду. — Белый человек должен уйти.
Рутерфорд печально побрел к своим товарищам. Он понимал, что судьба Джона Уотсона решена.
Заступница
Моряки угрюмо сидели у себя в хижине. Молчали. Через несколько часов Джон Уотсон будет убит. Нужно что-то сделать, нужно попытаться спасти его. Но как? Им было жалко товарища и страшно за свою судьбу.
Солнце подымалось все выше и выше. В хижине стало душно.
Вдруг Рутерфорд через дверь увидел босые девичьи ноги. Эшу! Она остановилась перед хижиной, как останавливалась каждый день, и ждала, чтобы моряки, по обыкновению, вышли поболтать с ней.
Джек Маллон направился было к двери. Но Рутерфорд остановил его.
— Подожди, Джек, — сказал он. — Эта девушка может нам пригодиться, и действовать с ней надо очень осторожно.
Джек Маллон послушно остался в хижине.
Эшу ждала у дверей. Наконец она устала стоять и села на землю. Время шло, а ее белые друзья не появлялись. Она удивилась. Обычно они с такой охотой выходили поболтать с ней. Ей надоело ждать. Быть может, они не знают, что она пришла? Она нетерпеливо хлопнула несколько раз ладонью по стене хижины. Но и теперь никто не появился.
Подождав еще немного, удивленная и рассерженная девушка нагнулась и вошла в дверь. Рутерфорд и его товарищи даже не обернулись к ней.
— Айр-маре, — сказала она.
Ей никто не ответил.
— Айр-маре! — повторила она громко и сердито.
Моряки даже не шевельнулись.
Их молчание начало раздражать ее. Она стукнула босой ногой о землю.
— Отчего ты мне не отвечаешь? — спросила она Рутерфорда. — Я пришла сюда разговаривать с тобой.
— Он никогда больше не будет разговаривать с тобой, Эшу, — сказал Джон Смит. — Твой отец хочет убить его брата, и он поэтому не скажет тебе больше ни одного слова. Уходи отсюда.
Джон Смит нарочно назвал Уотсона братом Рутерфорда. Он хотел поразить девушку.
Эшу рассердилась не на шутку.
— Нет, он будет со мной разговаривать!.. Скажи мне, будешь или нет? — обратилась она к Рутерфорду.
Но Рутерфорд молчал.
— Уходи отсюда, — спокойно повторил Джон Смит, подымаясь на ноги.
— Ты не смеешь меня выгонять! — крикнула девушка. — Я скажу отцу, и он никому не позволит выгонять меня!
— Хорошо, — проговорил Джон Смит. — Пойди и скажи отцу. Твой отец может запретить нам выгонять тебя отсюда, но он не может заставить Желтоголового сказать тебе хоть слово.
— Нет, отец заставит его со мной разговаривать!
— Он ни разу не крикнул, когда его татуировали, — торжественно произнес Джон Смит, — и он не будет с тобой говорить, если сам но захочет.
Девушка вспомнила о мужестве Рутерфорда во время татуировки и задумалась. Нет, его действительно никто не может заставить говорить с ней. Она робко заглянула ему в лицо, надеясь, что он передумает и скажет ей что-нибудь сам, но доброй воле.
Но лицо Рутерфорда было сурово и непреклонно. Он крепко сжал губы. И, чувствуя, что другого выхода нет, Эшу решила уступить.
— Хорошо, Желтоголовый, — сказала она Рутерфорду, — я пойду к отцу и буду просить его оставить жизнь твоему брату.
И ушла.
— Молодец, Смит! — сказал Рутерфорд, когда она вышла. — Ты отлично понял мой план!
И, помолчав, прибавил:
— Эшу хорошая девушка. Уотсон напрасно ее не любил. Но послушает ли Эмаи свою дочь?
Опять медленно потянулись часы ожидания. Вся деревня волновалась — никто не пошел на работу, на рыбную ловлю. Пленникам не принесли пищи, но Рутерфорд понял, что это произошло не по злому умыслу, а просто по беспорядочности — Эмаи, занятый Джоном Уотсоном, забыл распорядиться. Солнце уже опускалось, день клонился к вечеру. Вечером их товарищ будет убит, если, конечно, Эшу не спасет его. Как бы узнать, что делается в хижине верховного вождя, из которой все время вырывается гул взволнованных голосов? Неужели Эту никогда не вернется и не скажет, что ей ответил отец?
Но она вернулась. Солнце уже сбоку, вечерним пламенем, озаряло деревья и хижины, когда она, нагнувшись, снова вошла в дверь. Рутерфорд вскочил. Она сказала:
— Я долго просила отца. Старые воины, сидящие в его хижине, кричали ему, чтобы он меня не слушал. Они говорили, что твоего брата надо съесть, что, если ему оставят жизнь, он снова убежит. Отец думал. Он очень долго думал. А я его все просила. Тогда отец решил оставить жизнь твоему брату. Он подарил его Ренгади. Старый Ренгади очень обрадовался, ему давно хотелось иметь белого раба. Воины сердились. Им придется есть только собаку, которую убил твой брат. Но отец сказал, что мы все уходим завтра отсюда в свою родную деревню и берем вас с собой, а твоего брата оставим Ренгади. Отец говорил Ренгади: «Давай своему белому много есть, и он от тебя никуда не убежит».
Эшу замолкла. Матросы тоже молчали. Они чувствовали, что обязаны как-то отблагодарить эту девушку. Но как? Дать ей что-нибудь? Но ведь у них самих нет ничего…
— Теперь ты будешь со мной разговаривать, Желтоголовый? — спросила она вдруг, робко взглянув на Рутерфорда.
— Конечно, — ответил он. И ласково взял ее за руку.