изволчий клык — пока он на тебе, сказал, никто тебя не тронет. И я так и ехал до самый Бишкек, все время щупал талисман, а когда привез — клык куда-то делся, как растаял.
Киргизия разный. Это у нас в Оше так. А Рустам родом с Памира. Я один раз с ним поехал — это ужас какой! Никакой зелени, одни камни. И дома такие… лежанки-ступеньки, все в одна комната. И у них там в доме четыре столба, которым они молятся. И обязательно карандаш от тараканов, потому что вши прямо кишит. Они не моются никогда — наверное, холодно. Зимой такой ветер, что весь снег сдувает.Голый место, и заняться совсем нечем. В советское время пограничный поселок был, снабжали хорошо, а сейчас как край света. И солнце такое злое — все обветренные, прямо черные. Зато у них танцы и песни очень-очень красивые. И наряды. Похож на наши, но только перышки на шапочке не наверху, а так, сбоку.
— Аня, а перышки должны быть от какой птицы?
— Сова. Я вам случай расскажу. У нас один дедушка любил, чтобы внучки носили такие национальные шапочки. Близняшки, по три года. И вдруг одна пропал, весь аул искал, не найдут никак. Но нашелся — по шапочке. Шапочка с перышком лежал около норы — суслики внучку туда затащили, пока она спал. Четыре часа в норе! Замерз очень, но живой.
— Ань, суслики же маленькие! Может, сурки?
— Наверное, сурки. Не знаю как у вас, у нас — суур. Я думал, по-вашему — енот. Я когда в гостях у дедушки на джайлоо, смотрю на них в подзорный труба. Они совсем как люди — моются везде, даже подмышки. Приходят в ручей и моются. У нас и женщину-чистюлю так называют — суур. Еще цветы собирают. А как невест воруют, расскажу? Их соберется шесть или восемь суур и делают набег на соседний семья. Там берут невеста, приводят к себе. Она у них несколько недель живет, потом отводят обратно.
— Ань, а это не сказки?
— Какие сказки, я в трубу видел!
— Интересно, может, это люди у сурков переняли кражу невест?
— Или они у людей? А еще такой случай знаю — у меня был дядя, такой красивый, такой красивый… Забрали в армию, на флот. И вот матери сообщают — погиб. Что случилось — не говорят. И привозят в закрытом гробу. А мать плачет, плачет — не хочу так, откройте гроб. Открыли — а там вместо него большой рыба. Мать в обморок упал. И умер, очень скоро.
— Аня, вы хотите сказать, что это правда?
— Правда-правда. Все же своими глазами видели!
Мухомор и кувшинки
— Астматика трудно придушить — он умеет экономно пользоваться последними остатками воздуха, поэтому менее уязвим!
Это мы с подругой Катей обсуждаем жизненные стратегии, наслаждаясь не только последним теплом, но и кулинарными изысками: жюльеном, шарлоткой и малиновой настойкой. Уже вторые выходные празднуем ее день рождения — сорок восемь, из которых тридцать она ухаживает за инвалидной мамой, большую часть времени проводя с ней в ярославской деревне. Там есть все, что доктор бабушке прописал, — вольный воздух, огород, цып-цып-цыплята. Прискорбное обстоятельство только повысило градус Катиного природного жизнелюбия — радость она извлекает отовсюду, как изюм из булки, еще и делится с окружающими. Пространство и время вокруг нее закручиваются воронкой — аж гудят, а персонажи ее жизни, мифологичные и анекдотичные, описываются так сочно, что в носу щекочет, как от шампанского.
Сейчас она рассказывает про приятельницу, которая так верила в сбычумечт, что, неэкономно вдохнув, улетела за счастьем в Австралию налаживать экологический туризм. В итоге на ее личной экологической тропе немецкую туристку сожрал натуральный крокодил. Ужасная трагедия, но хохочем, как ненормальные. Веет корицей, грибами и яблоками. Алтынай из угла сурово и недоверчиво смотрит на шумную Катю, но я знаю, что скоро эзотерические женщины кинутся друг другу в объятия.
Ну да, свершилось… В общем, узорная юрта в Киргизии теперь обещана не персонально мне, но нам с Катей на двоих.
Беседуем уже втроем — на этот раз об эффективных зельях из мухоморов, непременно зарытых в землю. Катя тоже знает магические техники, сама собирала в фольклорных экспедициях. Деревенские жители недавно заявились к ней в дом целой делегацией — нужно было переселить домового из одной избы в другую. А то местный колдун, видишь ли, умер, и больше некому.
— Кать, неужели получилось?
— Пока не знаю, вроде да, а там видно будет.
У Алтынай свои техники, и главная — это гадание на камнях. Но, говорит, здесь нельзя, у вас камни грязные, вот в родных горах она когда-нибудь нам погадает. И опять обещает нам киргизского серебра привезти — сережки-колечки всякие. Потом девушки обсуждают, какой формы и цвета ореол висит над головой человека, которому скоро умирать. Видения у них похожие. Я, кажется, тут лишняя.
Сажусь на велосипед и нарезаю круги меж садовых участков, неосмотрительно забыв о выпитом пиве. Победительно возвращаюсь, чудом не упав в канаву, почти снеся чужой забор и слегка поцарапав чью-то шикарную тачку. Аня смотрит на меня, красную, запыхавшуюся, и смеется:
— Эх, Лариса Петровна, я же вам говорила об экономном дыхании!
Мы снова смеемся, и тут становится слышно, как папа надсадно кашляет, а Алтынай ворчит на себя — забыла, где прикопала очередную бутылочку со снадобьем.
Он спит, идем гулять. Речка делает изгибы, расширяется, сужается, показывает то песчаный бережок, то старую березу на обрыве. Там ивовые шатры сгущают тень с запахом болотца, тут шоколадные камышины поют на ветру. Донные травы волнуются, сплетаются, упругая плоть воды не дает им распрямиться, гнет в ту сторону, куда бежит сама. Как время.
— Ваш красота такой зеленый! — улыбается Алтынай. — Не как у нас. И речка такой тихий.
Я вспоминаю, как ревет, вылизывая валуны, красавец Аламедин. Две красоты — непохожие, как серебро и золото.
— А я хотел увидеть белый кувшинку. У нас нет. Елки, березы — эти есть, а кувшинки нет. Я на картинке видел — такой красивый! Светится весь! Растет здесь?
Не хочется огорчать, но белые мне здесь не попадались. Слишком близко Москва, слишком все загажено — нимфеи любят чистоту. Да и выдрали бы граждане непременно, если б и росла. Желтых и то почти не стало.
— Приезжайте, Анечка, ко мне в Ярославскую область, — говорит Катя. — Там — сколько угодно.
— А у вас нельзя сделать фиктивный прописка? — интересуется Алтынай. — А то я хочу гражданство. В Москве прописка дорого.
— Я узнаю, — обещает Катя. — Но у нас мистические места, дикие. Потусторонние сущности и все такое. Не боитесь?
— Не боюсь. Я умею.
Катя вовсе не шутит насчет сущностей, точно знаю. Сама у нее в доме как-то встретилась с кикиморой. И дом у нее готический — восемнадцатого века, сумрачный, с летучими мышами под крышей.
У тропинки стоит красный мухомор, Аня в восторге — никогда не видела. Фотографирую ее, счастливую, с мухомором, потом с Катей, потом на фоне мельницы, потом в зарослях каких-то метелок, и наконец мироздание дарит мне совершенно неожиданный кадр. По крутому склону холма ведет вверх деревянная лестница. И там, наверху, на фоне неба и нежных выпуклых облаков стоит Алтынай. А потом к ней подходит лошадь. Такой вот романтический получился снимок — лестница в небо, а в небе девушка и белая лошадь.
Возвращаемся. Папа уже хнычет, Аня бежит менять памперсы, а Катя размышляет вслух.
— Кажется, мы ей интересны. Мы демонстрируем, как можно быть счастливыми без денег. Похоже, раньше ей это не приходило в голову. Вы заметили, как она нас слушает? Это для нее — другая реальность. Нет, а вы видели ее синяки? Просто черные. Она рукав подняла, показала. Это не муж, это дикарь какой-то.
М-да… А мне казался симпатичным. Совершенно не разбираюсь в людях.
Давешний дервиш, проходя мимо, попросил попить водички. Понятно, пообщаться хочет. Сел по-турецки с чашкой на газоне, глаза закрыл и монотонно гудит что-то свое. Потом с надеждой:
— Хозяйка, работа есть?
— Увы, дорогой! Работа есть — платить нечем.
— Вах-вах, семья большой, деньги посылать надо… Плохой жизнь стал.
— А раньше лучше, что ли, была?
— Раньше не так. Вот были рядом два человек — у меня сто рублей, у него сто тыщ, но мы все равно одинаковые. Не знаю, как это сказать… Теперь по-другому: он хозяин, я никто.
Женщины, только женщины
Аня уехала. Попросила в долг, довольно много. На билет и подарки детям. Ей — как не дать? Дала, конечно.
Она привела вместо себя дальнюю родственницу — Айкыз. Тоже красиво — Лунная Девушка. Аня-два. Я так в телефон и забила. Дикарка, худенькая, пугливая, по-русски говорит плохо, понимает еще хуже. Не из города — из дальнего аула. С того самого Памира, что ли? Алтынай сказала, в Москве она все время плачет — хочет домой, к детям. Почему же не едет? А муж не пускает — требует, чтобы жена при нем была.
Я не в восторге, но уж ладно, пусть родственница. Все время боюсь, что Аня насовсем куда-то денется, — а так хоть ниточка осталась.
Обнялись и поцеловались на прощание.
— Анечка, — говорю, — скажите вашей маме, что я ей благодарна за такую дочку!
Смеется. В костюме новом, черном с красными цветами — совсем не идет при такой смуглости, ей бы белое с голубым.
Уехала.
А я снова как в дурдоме. Переезд с дачи ознаменовался полным улетом папиной крыши. Чем это, интересно, можно объяснить? Какой-нибудь экологической антропологией? Бетонная коробка форматирует его мозги хуже, чем деревянный дом? Или полевые воздействия виноваты — электромагнитные, биоэнергетические, психо-какие-нибудь? Геопатогенная зона под кроватью? Может, что-то еще?
А мы-то сами как в этом городе живем?
Вызывала на днях «скорую». Что поразительно, не начали бурчать, что к старикам не ездят. Примчались через пятнадцать минут, сняли ЭКГ и вызвали вторую, кардиологическую бригаду. Укололи чем следует, поставили капельницу, дождались, пока прокапает, снова сняли ЭКГ и только потом уехали. Пробыли в итоге три часа. И лица у женщин такие строго-сосредоточенные, такие доброжелательно-деловые… ну прямо такие… такие… хорошие советские лица — ей-богу, другого слова не нашлось.