Айкыз старается — но нет, не волшебница. Больной наш ничего не ест, пролежни снова замучили, уколы она делать не умеет. В кресло пересадить тоже не может. Папа хоть и не видит ничего, но чувствует — руки не те.
— Аня? Где Аня? Хочу Аню!
— Это тоже Аня. Аня-два.
— Нет, я хочу нашу Аню! Где она?
— К детям уехала. Навестить. Но вернется.
— Главное, чтобы Анечка не заболела! — волнуется он.
Опять не спит ночами, и я снова хожу на работу в сомнамбулическом состоянии.
Читаю, как в комментах ЖЖ одна палата сумасшедших сражается с другой палатой сумасшедших — по поводу ветеранов. Спорят — это наша обуза или национальное достояние? Размахивая колпаками, подушками и клистирными трубками… Да пусть их!
Только не понимаю, что мне с моим личным ветераном делать. Доверенность на получение пенсии у нас закончилась, а вызов нотариуса на дом, чтобы подпись заверить, стоит пять-семь тысяч. В Центре социального обеспечения дали «секретный» телефончик — там, сказали, можно за три тысячи договориться. Позвонила. Отвечают — нет, мы за такую цену уже не выезжаем, нецелесообразно.
Им теперь все нецелесообразно!
Даже до городской нотариальной палаты дозвонилась, какой-то специально уполномоченной тетеньке. Но у них там своя военная тайна. Оказывается, существует список нотариальных контор, где для ветеранов дешевле. Только список, вот незадача, куда-то запропастился. Не найдут никак. Обещали позже найти и перезвонить. До сих пор ищут.
Вдруг подумала, что оказалась в реальности, в которой значимы только женщины. Пьеса, где все роли женские. Нет, мужчины тоже присутствуют, но как-то… за стеклянной стеной, что ли. Они зрители. У них свои важные дела, работа, поиски смысла, честолюбивые устремления. Может, они и сочувствуют мне по-своему, но как безнадежно сошедшей с дистанции. Упавшей за борт. Трудно объяснить, но когда оказываешься наедине с бедой, в ситуации выживания, то попадаешь на уровень, где тебя окружает только женская, почти хтоническая энергетика. Понятно, что не только целительная и добрая. В этой игре действуют разные фигурки, от черных до белых — и ты, аллегория Медицины, и вы, архивные чиновницы, больничные санитарки, киргизские сиделки, участковые врачихи. Но когда совсем плохо и кажется, что ты уже идешь ко дну, тебя держат на плаву женские мелочи — кофе с Дианочкой, шепот Алтынай, полуседая Катина шевелюра, даже неумелые старания Айкыз — это ведь она старику попу подтирает, а не этот, на красном «ниссане».
Щастье в тройном размере
Чтобы не ухнуть в депрессию, радость надо вливать в себя ежедневно. Ложками. Как рыбий жир. Насильно, разумеется. Вчера решила впервые самостоятельно объехать квартал — тут же бумкнулась о заборчик. Пытаясь сдать назад, встала поперек улицы и вот уж где наслушалась ругани и бибиканья! Смиренно вернулась на исходные позиции. Сегодня с утреца попробовала еще раз — уже без конфузий.
Ура! Я же теперь могу ездить в ЦСО за памперсами! А то у них нет-нет, а потом кааак выдадут за три месяца! Вот и бегаешь, как челнок, три раза за три квартала. С этими тюками.
Господи, адреналину-то сколько! Так вот ты какой, настоящий антидепрессант!
Поехала в ЦСО. Стала выяснять, что нам еще положено. Слышала, у них есть санитары, которые могут лежачего дедушку донести до ванной, вымыть и вернуть в кровать. Но милые сотрудницы объяснили, что такие услуги — только для одиноких. И то раз в полгода, и по записи.
Для ходячих у них даже какие-то кружки существуют, или клубы по интересам. Проходя, видела в открытую дверь — цветочки, занавесочки, чистенькие старушки сидят и оживленно беседуют. А лежачий— это уже за скобками, не нужен никому. Мне даже крамольная мысль в голову пришла — могли бы, например, на День Победы придти на дом ветерана поздравить. Может, ему бы и полегчало.
А он ведь еще живой, еще ждет внимания — не от дочери, это само собой, а от общества. И воспринимает это внимание совсем по-другому. Почему он на меня сердится, а на Аню нет? Потому что думает, это к нему медсестру государство приставило. Заслуженно!
Телефонный звонок. Кто? Рустам? Вот уж чего не ожидала.
— Лариса Петровна, простите меня! Я был как дурак! Я никогда, никогда больше! Сам не знаю, что на меня находит! Как выпью — сразу драться. Я вас очень уважаю, и Аню очень люблю. Простите! Не хочу, чтобы вы обо мне плохо думали.
Делаю строгий учительский голос:
— Вам у нее прощения надо просить. А не у меня.
— Нет, это вы меня простите! — и взволнованно дышит.
Зачем звонил? Не поняла, ей-богу.
Сегодня — щастье есть! Даже в тройном размере!
Те два часа, пока я, оставив спящего, осваивала технику езды по третьему кольцу, старая «Ока» сына лишь изредка взбрыкивала. Сломалась же окончательно ровно в пяти метрах от подъезда — это везение первое. Почти дома! Но… машинка стоит и не дышит. И пахнет горелым маслом.
Везение второе — точно в тот миг мимо проходил сосед, ученый-геолог и по совместительству поэт. В припадке корпоративной солидарности, не жалея приличного пальто, помог откатить коробчонку в кусты, дабы она не загораживала проезжую часть. В итоге влетаю в квартиру за пятнадцать минут до визита барышни Оли из фонда «Справедливая помощь». Про «доктора Лизу» слышали? Это ее фонд. Барышня эпизодически помогает мне бороться с папиными пролежнями. Без Алтынай они опять активизировались. Ничего у меня без ее золотых рук не получается! Три месяца без нее, и проблемы нарастают, как снежный ком.
Оля — третье везение. Безвозмездно таскается к нам в такую даль с мешком перевязочных материалов (в том числе гипоаллергенных «дышащих» пластырей, которых нет в аптеке!) и отказывается от материальных проявлений благодарности. Максимум, что удалось впихнуть, — банку варенья из райских яблочек.
Уфф, как все совпало!
А если б машинка сломалась где-нибудь на Савеловской эстакаде или в Лефортовском тоннеле? И Оля ждала бы под дверью, а то и вовсе бы ушла? Вместе с пластырями!
Чем бы таким отблагодарить мироздание?
Хотя процесс, похоже, односторонний.
Оно благодарностей не требует.
Терминальная стадия
У папы жуткий отек в паховой области — видимо, из-за лежачего положения. Анечка предупреждала, но что делать? Пересаживать в кресло не могу, Айкыз тоже это не под силу — и так уже три месяца. Хорошо хоть сын приезжает иногда, носит деда в ванную, но это мало что меняет. И теперь такой отек, просто подушка — даже памперс не застегивается.
Я в отчаянии. И кто мне скажет, что я должна делать?
Хорошо хоть каникулы в школе, на работу бежать не надо.
Врачи приходили, трое за неделю. Один терапевт сказал — пить мочегонное горстями, второй — не горстями, а очень осторожно, но зато вызвал хирурга из поликлиники.
Явился хирург восточной наружности — я его узнала, тот самый товарищ Азизов, с усиками и чарли-чаплинскими ужимками.
— Слюшай, чэговолнуэшся, а? Мусульманский малчик когда обрэзаниедэлать, тоже отек бывает. Ну, троксевазином, что ли, намажь.
Посоветовал найти частного уролога и ушел. Отек тем временем увеличивается, от мочегонных отец вообще полумертвый, про троксевазин сами понимаете — по нулям. Ну, и куда нам дальше обращаться?
А тут еще Новый год, все врачи празднуют.
Полезла в Интернет. Нашла частника, который согласился посмотреть больного — «всего» за семь тысяч.
Приехал — крупный, холеный, в золотых очках. Долго смотрел, мял, выстукивал. Потом предложил выйти на кухню.
— Его сколько врачей смотрели? — холодным таким голосом.
— Четверо.
— И что, никто вам не сказал, что это терминальная стадия? Никто не понял? Недели две осталось. Ну, месяц — максимум.
Взял бесстрастно гонорар и ушел.
В квартире жарко, а я заледенела. И не с кем разделить ужас.
Через два дня чудо — моя Алтынай приехала! Обнимаю со слезами. Сразу деловито осматривает папу — ох, как все запущено! А он почти в отключке — даже непонятно, узнал ли ее.
Но ничего, щебечет, утешает, обещает привести его в порядок домашними средствами типа ромашкового чая, я же чувствую невероятное, безумное, бессмысленное облегчение. Теперь в этом кошмаре я не одна, и хотя в ромашковый чай не верится, почему-то кажется, что потеплело.
Она рассказывает, почему задержалась, — дедушка умер. Тот самый, с яками.
— Ой, — огорчаюсь я. — Теперь не съездим!
— Почему не съездим? Там еще родственников много!
Пьем чай, я сияю подаренным киргизским серебром на пальцах и в ушах.
— Нравится? Я вам геометрический выбирал, строгий! А Кате — тот, с красным камушком. Вы не плачьте, Лариса Петровна, все будет хорошо!
Последний врач оказался прав. Через две недели внезапно падаю с высокой температурой. Вызваниваю Аню, хотя сегодня не ее день. Примчалась, золотце, обед сготовила, в кресло его перетащила, накормила — радостно докладывает, что хорошо поел.
И вдруг через два часа:
— Лариса Петровна, «скорую» надо!
— Что случилось?
— Еще сам не пойму, но чувствую — плохо.
Приехала «скорая», врач пятнадцать минут колдовала, испугалась и вызвала кардиологическую. Кардиолог что-то ему вколола, а потом говорит:
— Даже уезжать не буду. Через пятнадцать минут зафиксируем факт смерти.
У меня трясучка и озноб, голова ватная, еле стою и держусь за Аню. Папа весь голубой и ни на что не реагирует. Я даже не уловила момент ухода. Температура под сорок — все как в тумане. Опять мироздание меня пожалело — больно было, но как сквозь вату.
Выписали какие-то бумажки, позвонили в милицию.
Он лежит мраморный. Я хотела поцеловать, Аня ужаснулась:
— Это нельзя сейчас делать! Примета такой!
Почему нельзя, не помню — сказала, что-то плохое прилипнуть может.
И закрыла его лицо простыней.
Явился милиционер, спросил у нее паспортные данные как у свидетеля. Пока переписывал на какой-то бланк, я увидела паспорт — вовсе она не Алтынай, а