раз приходит вся в расстроенных чувствах. Призналась — всю неделю плохо спит и плачет. Что такое? Оторвавшись от родины и заскучав, нашла себе здесь подругу-соплеменницу для «поговорить по душам». В общем, дружили, пока не выяснилось, что подруга зарабатывает проституцией. Алтынай до того потрясена и преисполнена отвращения, что даже выбросила кофточки, которые давала той поносить. Они теперь грязный! Но самым непостижимым ей кажется то, что соплеменница не посылает денег своим детям!
Срочно радоваться! — отдаю себе приказ. Иначе сожрет депрессия.
Не дамся!
Выбрасываю из головы фотки прекрасных, но недоступных мест, присланные восторженными друзьями. Ищу, что поближе. Здесь и сейчас можно получить «очей очарованье» совершенно бесплатно. Вешаю на шею фотоаппарат и совершаю пробежку вокруг дома и далее в поликлинику, где мне должны вкатить очередной обезболивающий укол (спину я себе все же свернула, поднимая папу). Папа горько рыдает вслед — каждый мой выход из дому ассоциирует с неминуемой погибелью. Добежав до процедурного кабинета, получаю грязной тряпкой по ногам: «Ходют тут всякие во время уборки!». Но тут мой фотоприцельный взгляд видит в окне рябиновые кисти на фоне золотого клена, и я восхищенно ахаю:
— Какое красивое окно!
Медсестра с тряпкой польщена:
— Да, у нас тут прям картина! Но вот не все замечают!
Я — замечаю, за что и получаю свой укол — «cito» вместе с извинениями за неуместные ведро и тряпку. Красота, ей-богу, смягчает нравы!
Когда возвращаюсь, папа все так же рыдает, но уже по другому поводу: «Все мы умрем! Умрем в октябре!» Не так уж плохо, думаю. По крайней мере, пышно.
В одно ухо — звонит бывший муж, из Кащенко (пить меньше надо!), и нудит, что никого так в жизни не любил, как меня. В другое ухо — папа агрессивно бредит вслух, что надо всех убить и выковырять мозги.
От отчаяния пью болгарское «каберне» в одиночку, заткнув ватой уши.
Может, это карма моя такая — притягивать ненормальных мужчин? Для сглаживания мировых флуктуаций?
Иду через двор, передо мной стройная девушка легко перепрыгивает лужи, хотя у нее в обеих руках тяжелые пакеты из «Пятерочки». И поет! Нежным таким голосом.
— Хорошо быть молодой! — думаю я. — Вот так бежать вприпрыжку, без зонта, и петь ни о чем! Счастье!
Обгоняю ее, оборачиваюсь — бабульке лет восемьдесят.
Троллейбусы не ходят
В иные дни мироздание представляется на редкость шизофреническим — сегодня как раз такое. Когда, чуть не падая со стула вследствие трех ночных недосыпов, пытаюсь рассказать что-то про Плавта иримскуюателлану такой же засыпающей ученице, на нас с грохотом падает с потолка плафон. К счастью, мы не пострадали, зато моментально проснулись и, сочтя это знаком судьбы, к обоюдной радости свернули факультативные занятия.
Забредя c туманной головой в аптеку, покупаю папе очередное лекарство, но дома обнаруживаю, что мне положили в пакетик не то чтобы совсем не то, но и не совсем то.
Дома папа в экстазе: ток из проводов украли инопланетяне, поэтому троллейбусы не ходят, а мне срочно нужно в консерваторию! Аня намекает, что многие ее соплеменники потихоньку отбывают в родной Кыргызстан по причине кризиса, и не сделать ли ей то же самое. Я, соответственно, печалюсь и поднимать адреналин иду на аэробику, но пока мы там дурачимся, изображая Майкла Джексона, в открытое окно просовывается рука, срывает штору и утаскивает в неизвестном направлении. Тренерша сигает прямо в окно, и я наблюдаю, как разъяренная тигрица в майке и шортах бразды пушистые взрывает, гоняясь за пацанятами. Имущество отбито, похитителям надраны уши.
Возвращаюсь домой по свежевыпавшему снежку с фээсбэшницей Наташей из соседнего дома, та с придыханием рассказывает про поимку очередного шпиона. Шпион прокололся в процессе сочинения сказки внуку — благодаря потолочному жучку сказка стала последней каплей в толстом досье на гражданина, продавшегося англичанам. Не взять ли мне за правило ходить к Наташе пить чай и постепенно переползать с лирических рассказов на шпионские истории?
Папенькин приступ шпиономании достигает максимума в полчетвертого ночи, он требует вызвать такси и доставить его на работу, дабы перепрятать секретные бумаги в другой ящик. Пытаюсь его утихомирить, параллельно корпя над корректурой, которую завтра сдавать.
Мироздание взялось за меня крепко и полощет, как щенка в проруби. В общем, от ужаса забилась в койку и читаю Стругацких. Как ни странно, помогает. Но и пугает. Ощущение нарастающей шизофренизации всего и вся в моей голове связывается с башнями-излучателями…
Утром звонит Дяденька-начальник-патронажной-службы и сообщает, что уволил девушку-курьера, которую обычно присылал за оплатой, так что придется срочно с кошельком наперевес нестись к метро и искать там его красный «ниссан». Понятно, что ток из проводов тут же крадут инопланетяне, в результате чего троллейбусы встают гуськом вдоль всего проспекта. Минут через сорок я все же изверга дяденьку нахожу, но почему нельзя было просто отдать деньги в руки Ане, он объяснить не может. (Я потом спросила у Ани — говорит, что начальник их грабит, что она получает из моих денег процентов тридцать, а у дяденьки тем временем как-то сам собой выстроился трехэтажный дом.)
Забежавший в гости сын сокрушается не столько о том, что у них в велосипедном магазине продавцы крадут выручку (знамо дело, ротация кадров — нанимаются, крадут и увольняются), сколько о неизобретательности крадущих. Будто все жадные болваны действуют по одной и той же плохо написанной инструкции! Бред, бред!
Утешает только Петька, который отпоил меня мартини и кофием, поговорил о смерчах пустыни Атакамы и согласился искать вместе клад в пещерах Монте-Негро. У нас теперь игра — обсуждать возможные путешествия в разные страны, хотя ясно, что никуда не поедем.
Перед сном обнаруживаю, что девушка Алтынай отчистила мою любимую кастрюльку, старательно отскоблив тефлоновый слой.
Мадам Брошкина
Совпадение — прямо как в кино.
Пока пьем с Дианочкой кофе во время ее очередного визита, выясняется, что служит она в той самой военной поликлинике, к которой папа приписан! Но если бы не нашли мне ее по знакомству, мы бы никогда с ней не встретились — из военной поликлиники специалисты на дом не ездят. Только терапевты.
— А вы сами его привезите! — отвечает регистратура по телефону. Интересно, как? На такси? А до такси-то я как его дотащу?
И это притом, что они внимательны к ветеранам войны — начальство строго следит. Да,внимательны к ветеранам. К ходячим. Но категории лежачих ветеранов для них просто не существует. Не прописано в документах. Вы вдумайтесь — целая категория людей.
Нет человека — нет проблемы.
Ненавижу делать уколы. Отсутствует во мне медицинская жилка. Представлять себя благородной ФлоренсНайтингейл теоретически нравится, но смачный хруст, с которым игла входит в живую плоть… аж скулы сводит, и рот наполняется слюной… по четыре раза в день… брр… ненавижу!
— Какая неловкая! — бурчит он. — Больно же! Вот у Ани легкая рука — ничего не чувствуешь.
Широкое смуглое лицо ее кажется некрасивым, когда она переодевается в цветастый халат и туго обвязывает голову косынкой, и красивым — когда появляется в пальто с пушистым меховым воротником и меховой шапке. Подходящее обрамление для киргизской красоты. На воротнике тают снежинки. Только вот синяк под глазом.
Гордится:
— Это муж пальто подарил! Сначала глаз подбил, потом извинялся.
— Который — врач? Так он же…
— Это другой! Второй муж.
Второго мужа ей, оказывается, дедушка нашел. Сказал, женщине одной жить нехорошо. Все бы ничего, только у него уже есть в наличии одна жена, а Аня — вторая. О первой он тоже заботится, а живет с Аней. У них это вполне нормально — восток.
— Первый муж меня знаете чем изводил? Мрачный такой, все молчал. Я один раз рассердился и сказал: «Лучше бы бил!». Не надо это говорить вслух, вот мне второй такой самый и достался. А первый — ух, красивый, я еще в школу ходил, на улице его замечал. А потом родственники договорились, я так радовался. А у нас знаете какой обычай на свадьбу — стелют много-много матрасов, целый куча. Нас друзья наверх закинули и ушли. Он спрашивает — тебе сколько лет? Я говорю — пятнадцать. Он говорит — ну, ты маленький еще, тебя не буду трогать. А как — надо же простыню в кровь испачкать! Он тогда бритвой себе руку резал и назавтра всем показал, что все нормально. Я сейчас думаю, он был такой самый… ну, голубой. Я молодой совсем, не понимал, что такое. Только видел — у него друг есть, он всегда с ним.
— Аня, но у вас же дети!
— Ну что дети… Дети потом, через пять лет.
У меня назревает диагноз — эмоциональная тупость, переходящая в кусачесть! Совсем недавно душу волновала возможность пойти на поэтический вечер и послушать любимых стишков. Или выпить в кулуарах с каким-нибудь сладкоголосым и великим. Словесность пьянила, тонизировала и облагораживала. Нынче же больше волнует получение очередной подписи на очередной бумажке — на долгом пути оформления нашей инвалидности.
Сегодня я, как мадам Брошкина, наехала на полковника медицинской службы по фамилии Искра (привет Пушкину!) и долго крутила за пуговицу, чтоб он мне закорючку поставил, а сбоку скромненько приписал, что хорошо бы, чтоб ВТЭК приехала на дом. В итоге бумажку подписал, хотя и заметил: «Не имею права, но бог меня за это простит». А до этого я еще полчаса тоном Макара Девушкина уламывала тетку в белом халате выдать мне бланк той самой бумаги, на которой добрый полковник потом ставил закорючку.
Сложная драматургия, непонятные правила игры, необходимость изображать то нахальство, то сиротство — во всем этом, несомненно, я нахожу некоторый азарт, но абсолютно другого рода. И убей бог не понимаю, почему это такой многоступенчатый и долгий процесс — признать инвалидом первой группы ветерана войны, который лежит пластом, выглядит дистрофиком и ходит под себя. Притом, что удостоверение инвалида войны у него уже есть, но это совсем другая бумажка и для выдачи