[3], максимальная – одиннадцать с половиной. Для вас это не глубины, а забава, к тому же прогулки по дну в теплой, насквозь пробитой солнцем воде – просто удовольствие. Тем не менее хочу вам сообщить, что выполнение поставленной задачи явится завершением учебы в Кронштадтской школе, и тогда вас можно будет уже именовать не матросами, но водолазами!
Через Крым поезд тащился почти сутки. В открытые окна вагона вливался жаркий, напоенный ароматами трав воздух. Остро пахло паровозным дымом, и от этой смеси у Артема кружилась голова. На каменистой земле вдоль железнодорожного полотна изредка попадались черные купы колючего кустарника, зато дальше, на склонах плоских охряных гор, простирались заросли пахучей туи. Изредка мелькал откос, покрытый желтыми цветами или кучерявыми полосами виноградников.
К вечеру небо над горами заиграло непривычным для жителей севера цветом охры. Ветер покромсал багряные облака на полоски, напоминающие перья из разорванной подушки. Бронзовый диск солнца придавал горам зловещую глубину. Матросы, онемев, стояли у окон, офицеры в своей части вагона, отделенной кожаной занавеской, тоже не могли оторвать глаз от заката.
Горные откосы подбирались все ближе и ближе к дороге, пока не образовали грохочущую каменную выемку, по которой мчался поезд. Вдруг стены отступили, поезд вынесло на узкий мост, под которым в бездонном ущелье уже клубилась чернота ночи, и спустя несколько мгновений снова швырнуло между гремящих камней. Желтые и коричневые скалы мелькали так близко от окна, что Артем невольно отступил внутрь.
Поезд влетел в тоннель и после него вдруг, одним махом, открылась голубая пустыня водной глади. Матросы загалдели от восторга. Черное море совершенно не походило на Балтийское. Занавеска отодвинулась, и появился фон Шульц. Его никто не заметил, все взоры были прикованы к зеленой воде большой бухты, сменившей вид на море.
В бухте в правильном порядке были расшвартованы серые крейсера, остроносые миноносцы и громады линейных кораблей.
– Южная бухта, – пояснил фон Шульц, понимавший и разделявший восторг матросов.
Поезд все шел и шел, постепенно спускаясь вниз. Вот приблизились и стали хорошо различимы даже в подступающих сумерках высокие мачты шхун, красные огоньки бакенов, черепичные крыши домов. Поезд описал дугу, и открылась панорама Севастополя, уже занавешенного вуалью приближающейся ночи.
Еще несколько минут тряски и раскачивания, и вот уже замелькали улицы, переулки, дворы, черепичные крыши, брандмауэры – город.
Паровоз засвистел, бешено зашипел паром, сбрасывая скорость, вагон заскрипел, затрясся всем своим грузным телом и под скрип тормозов остановился возле ярко освещенного вокзала.
Артема поразили морские офицеры в белых кителях, разгуливающие под руку с красиво одетыми женщинами. Все они кого-то встречали и, как только поезд остановился, дружно поспешили к перрону. Быстро выяснилось, что на последнем перегоне два вагона Кронштадтской школы прицепили к составу из Санкт-Петербурга.
Впрочем, полюбоваться на встречу не получилось: вагоны школы сразу оттащили сначала на неосвещенные товарные пути, а потом загнали в воняющий мазутом тупик. Там и заночевали, а утром начали выгрузку снаряжения на транспортные фуры.
– Мы квартируем на линейном корабле «Двенадцать апостолов», – пояснил фон Шульц. – Этот старый броненосец превратили в штабной корпус и плавказарму. В нашем распоряжении матросский кубрик и первая палуба. Выше располагается штаб флота, поэтому туда ни ногой. Жить и работать будем прямо с броненосца, так что фланировать по Приморскому бульвару доведется еще не скоро, – фон Шульц пригладил усы и улыбнулся.
– Вот тебе и красивый южный город, – пробурчал Базыка. – Будем сидеть в старой железной коробке и облизываться на Севастополь, как коты на сметану.
Смысл улыбки фон Шульца стал понятен, когда снаряжение было перегружено на три катера, катера пришвартованы к «Двенадцати апостолам», и матросы, плотно отобедав, собирались отдохнуть. После недели, проведенной в тесноте железнодорожного вагона, кубрик броненосца, рассчитанный на 575 членов экипажа, казался огромным. Но не успели матросы улечься в люльки, как внезапно появившийся Бочкаренко скомандовал:
– Всем на палубу! Построение.
– Дадут тебе отдохнуть, как же, – недовольно отозвался Андрей. – Сейчас опять начнут гонять по аккумулятору Рукейроля.
– Или заставят шканцы драить, – перебил его Базыка. – Видел, какая тут грязь? Тараканы по камбузу бегают! Постоянной команды нет, сейчас на нас отыграются.
Полные мрачных предчувствий, матросы поднялись на палубу. Вода в бухте была лазоревой, мелкие волны полны слепящих глаза бликов. Свежий соленый воздух щекотал ноздри, с броненосцев, дымивших в глубине бухты, доносился перезвон склянок. Берег был виден как на ладони, он лежал так близко, что можно было различить пассажиров в открытых трамвайчиках, осторожно пробиравшихся по крутым склонам.
– Вся команда убывает в увольнение до двадцати двух, – объявил фон Шульц. – Пойдете группой под командой старшего водолаза Бочкаренко. Он прожил в Севастополе больше десяти лет, прекрасно знает город и сможет вас с ним познакомить. Отдыхайте, ребята, завтра с утра нас ждет большая работа.
Катер подвез их к ступеням Графской пристани, и отсюда шаг за шагом перед ними начал открываться удивительный, ни на что не похожий город. Море, казалось, шумело в нем за каждым поворотом улицы, тревожные звонки трамваев спорили с басистыми звуками пароходных сирен и надсадным гудением фарватерных бакенов-ревунов. Суету торговцев и гудение пестрой уличной толпы властно перекрывал спокойный и величественный голос моря. Он задавал тон, которому невозможно было не подчиниться. Вечность стучалась в берега Севастополя с каждой волной, приходившей из глубины открытого голубого пространства.
Бочкаренко водил матросов до вечера. Вечерний благовест сменили звуки горнов, доносившиеся с рейда: на кораблях эскадры опускали на ночь кормовые флаги. После захода солнце на Приморском бульваре заиграл оркестр. Начали с маршей, а затем перешли на польку и мазурку. На катер усталые матросы грузились под звуки вальса. Негромко стучал мотор, вода за бортом серебрено переливалась в свете луны. Жизнь была прекрасна!
С утра фон Шульц разбил водолазов на три группы, каждая получила для осмотра часть бухты. Группы погрузились на катера и отправились выполнять задание. Работа оказалась нетрудной. В отличие от Финского залива, где даже в самый солнечный день приходилось брать с собой фонари под воду, дно бухты было прекрасно освещено. Действительно, вместо трудной и напряженной работы его осмотр больше походил на прогулку.
К концу дня каждый из водолазов провел под водой по несколько часов, и у всех возник один и тот же вопрос: для чего все это затеяно? Остатки деревянных корпусов покрылись ракушками, обросли водорослями и почти полностью сгнили. От палубных надстроек и мачт практически ничего не осталось. Ни один из осмотренных кораблей, вернее того, что едва выступало из грунта, никакой опасности для судоходства не представлял.
– Думаю, Макс Константинович решил показать нам Черное море и выбрал задачу попроще, – предположил Артем.
– Попроще? – хмыкнул Митяй. – Это вообще не задача, а развлечение!
– Ну ведь он же так и сказал тогда, перед вагонами. Прямо предупредил. Просто мы не поняли.
За две недели водолазы обшарили бухту вдоль и поперек. Подняли несколько якорей, изрядно взбаламутили донный ил, полюбовались на косяки радужно переливавшихся рыб, проносившихся над их головами со скоростью курьерского поезда. Несколько раз выходили в город, попробовали кисловатые крымские вина, запивая ими свежеподжаренную ставриду или султанку. Жизнь стала входить в новое русло, устоялась, притерлась, как новый сапог по ноге, и вдруг одним солнечным утром жаркого южного лета все закончилось.
Деловито, без торжественных построений и слов, водолазам объявили о завершении школы и о том, что теперь каждый из них отправляется по месту дальнейшего прохождения службы.
Андрея, как он и опасался, направили во Владивосток, Шоронова – в Либаву, остальных – в Петропавловск-Камчатский, Кронштадт, Херсон, Одессу, Николаев. Артема и Митяя приписали к управлению портовых работ Севастопольской гавани. Фон Шульц пожелал водолазам доброй службы на благо царя и Отечества, Бочкаренко раздал предписания, и все вернулись в кубрик складывать личные вещи. Катер отходил через сорок минут, от Графской пристани пути водолазов расходились и, видимо, навсегда. Кто спешил на вокзал, чтобы успеть на вечерний петербургский поезд, кто пересаживался на пароход, идущий до черноморского порта назначения.
– Андрей, как приедешь, напиши, – попросил Артем. – Наш адрес ты знаешь, а тогда и мы твой будем знать.
Андрей замялся и не ответил, продолжая укладывать вещи в черный матросский «сидор». И только туго затянув вещмешок, негромко произнес, опустив глаза:
– Понимаешь, я ведь грамоты не знаю. В нашей церковноприходской попик пил горькую, толку от него был пшик.
– Так как же ты учился в школе водолазов? – поразился Артем.
– Мы просто все запоминали наизусть.
– Мы – это кто?
– Ну я и Митяй.
– Так он тоже неграмотный?
– Тоже. Знаешь, как мы тебе завидовали, когда ты за три дня научился читать и писать!
– Ну, ребята, так вы просто таланты! Выучить водолазную премудрость, полагаясь только на память? Да если вы освоите грамоту, цены вам не будет! Давай научу?
– Это ты уже с Митяем пробуй. А я – фьють во Владивосток, к черту на рога!
На прощанье обнялись. Водолазы спустились на катер. Артем и Митяй наблюдали за ними, облокотившись на планшир высокого фальшборта «Двенадцати апостолов». Застучал мотор, набухли белые усы под носом катера, и он заскользил по зеленой глади бухты, пенящимся кильватерным следом разделяя жизнь Артема на «до» и «после».
– Такое дело надо обмыть, – произнес Базыка, когда стук мотора затих. – Айда со мной?