– Если доложить, начнутся разборки, допросы, объяснения. Да ну их к черту, жить не дадут. А этот дурак, надеюсь, угомонится.
Но дурак не угомонился и втихаря, за спиной поручика, подал рапорт. Через неделю приехал проверяющий из штаба отряда расследовать безобразное нарушение дисциплины.
– Что же это такое получается? – выговаривал поручику капитан первого ранга. – Один ваш подчиненный затеял драку, столкнул другого вашего подчиненного за борт, да еще грозился убить, если тот пожалуется, а вам об этом ничего не известно?!
– Я лично принимал участие в происшествии, практически сразу после его начала, – оправдывался поручик. – Немедленно провел опрос и пришел к выводу, что имела место случайность.
– Значит, плохо разобрались, – выговаривал капитан, – не вникли в обстоятельства дела, халатно отнеслись к своим обязанностям.
– Насколько я знаю водолаза Шапиро, он не мог так себя вести, – ответил поручик, с тоской понимая, что его мечта о присвоении звания штабс-капитана, видимо, никогда не превратится в реальность.
– А вот давайте вызовем пострадавшего Иващенко и этого Шапиро и устроим очную ставку.
Выслушав обвинение, Артем поначалу остолбенел, а затем разозлился.
– Хорошо, я не хотел подводить матроса Иващенко, но раз так, расскажу.
То и дело сбиваясь от волнения, он принялся рассказывать, видя, как вытягиваются лица поручика и капитана первого ранга.
– Врет он все, брешет жидяра! – перебил его Грицько. – Не верьте ему!
– Кто может подтвердить твои слова? – спросил капитан.
– Сигнальщик.
– Вернитесь каждый в свое расположение и не покидайте его до окончания следствия, – приказал капитан.
А поручик добавил:
– Разойтись по мазанкам и ни шагу за порог до следующего указания.
Через три часа Артема вызвали. Капитан строгим голосом объявил, что расследование завершено и водолазу Шапиро за нарушение дисциплины объявляется выговор.
– Но ведь сигнальщик, – начал было Артем, однако капитан решительно его перебил:
– Сигнальщик утверждает, что в момент происшествия стоял спиной к борту и ничего не видел. Следствие закончено, решение принято и обжалованию не подлежит. Тебя вызвали для того, чтобы ознакомить с выводами, спорить будешь у себя в мазанке с другими нижними чинами.
Поручик, видя гримасу недоумения на лице Артема, приложил палец к губам, Артем послушался его совета и больше не произнес ни слова. Вернувшись в мазанку, он до вечера на всякие лады обсуждал с Митяем случившееся, пытаясь понять, что же произошло.
– Выговор – это ерунда, – презрительно кривил губы Базыка. – Начхать и растереть. Но зачем они покрывают эту подлюку? И почему ты не дал мне начистить ему харю?
– Он и без этого обиду затаил, – отвечал Артем. – А если бы ты его отделал, напал бы ночью с ножом.
– Ничего-ничего, – ярился Митяй. – Завтра я его рассержу, да так, что он сам на меня бросится. И отведу душеньку!
– Не вздумай! Это будет всеми воспринято как месть. Под суд пойдешь.
– Хватит! – хлопнул рукой по столу Базыка. – Один раз я тебя послушался, и зря. Плохо ты понимаешь душу русского человека. Если бы я придавил с самого начала этого гаденыша, он бы до сих пор пикнуть боялся!
Но утром Грицько на катере не оказалось.
– Списан на берег, в железнодорожную службу, – коротко пояснил поручик. – Давайте, соколики, за работу, вчерашний день уже потеряли, сегодня надо наверстывать.
Когда поручик скрылся в рубке, Артем подошел вплотную к сигнальщику и, не говоря ни слова, посмотрел прямо в глаза. Тот покраснел, потом побледнел, потом опустил голову.
– Ты же мне сам говорил, что рапорт подать надо, что Иващенко место в Сибири, а потом вдруг все забыл, ничего не видел?
– Не серчай, – хрипло произнес сигнальщик. – Я каперангу все рассказал, как было. А он говорит, мне не нужны такие истории. Дело замнем. Ты ничего не видел и не слышал. Еврейчика мы накажем условно, для проформы. Так ему и передай, чтобы сидел тихо, и все будет хорошо.
День прошел, как обычно, а следующим утром на катере был новый сигнальщик. Прежнего перевели на другой корабль, он отбыл не попрощавшись, предпочтя невежливость стыду.
Самым холодным месяцем оказался октябрь. Плотные, почти без просвета среди облаков, пасмурные дни походили на бесконечные предвечерние сумерки. В начале ноября, против ожидания, немного развиднелось, подули теплые ветра. Теплые, разумеется, только по сравнению с морозным дыханием октября. Но стылая морось все же переносилась легче, чем ледяной, режущий щеки воздух.
После истории с Иващенко никаких событий с Артемом и Митяем не происходило. Работать никто не мешал, все просьбы выполнялись немедленно, поручик буквально из кожи лез, угождая водолазам. Каперанг перед отъездом прямо сказал: если строительство мола будет завершено существенно раньше срока, он может заказывать штабс-капитанские погоны.
– Хоть к ране прикладывай, – шутил Базыка про поручика.
Артем смеялся вместе с другом, и казалось, дурацкое происшествие с Грицько ушло в прошлое. Уйти-то ушло, но горечь от несправедливости осталась. Не помогала даже водка, хотя Артем с Митяем каждый вечер пили свою двойную чарку[5].
После дня, проведенного на пронизывающем ветру и в пробирающей до костей холодной воде у дна, водка согревала, успокаивала и располагала к душевной беседе.
Говорил в основном Митяй, вспоминал деревню, родственников, забавные случаи из детства. Митяю водка развязывала язык, а вот Артема толкала еще больше закрыться в себе. И без того немногословный, Артем после истории с выговором стал еще молчаливее. Весь день он почти не раскрывал рта, обмениваясь с поручиком, сигнальщиком и матросами лишь необходимыми для дела фразами. Говорил он в основном по вечерам, после двойной чарки.
Поначалу Артем пил, как пьют лекарство, зажмуриваясь и стараясь проглотить залпом. Постепенно водка стала ему нравиться, а спустя несколько недель он вошел во вкус и выпивал ее уже с нескрываемым удовольствием. Ему казалось, будто горечь незаслуженной обиды тонет в радостном возбуждении, обвивавшем его после двойной чарки. К сожалению, ощущение радости быстро улетучивалось, и непотопляемая горечь всплывала из глубины.
Митяй, понимая, что творится в его душе, и желая утешить, рассказывал со всеми подробностями, как он попал в армию. Артем уже слышал эту историю от Андрея Прилепы, но в изложении Митяя она звучала в сто раз обиднее.
– Мы для них никто, – повторял Митяй, – и звать нас никак, а стоим мы грош. Навоз на полях, и тот дороже нашей жизни. Не горюй, Артемыч, смотри проще; что можешь урвать – урывай. Главное, помни: что не урвал – другому достанется.
– Ну ты же так себя не вел, когда за мать вступился, – осмелился прервать его Артем.
– Так там совсем другое дело, – помрачнев, ответил Митяй. – Неужто не кумекаешь?
– Оно каждый раз другое, – сказал Артем. – И у каждого свое. Ты, как все люди, говоришь одно, а делаешь другое. Только у тебя наоборот.
– Что наоборот? – удивился Митяй.
– Все говорят красивые слова, а поступают хуже свиней. А ты ровно наоборот.
– Значится, я говорю, как свинья, – рассмеялся Базыка. – Хорош друг, нечего сказать! Одно меня интересует: откуда ты этого набрался?
– Я в ешиве несколько лет просидел, это место, где изучают святые еврейские книги. Очень старые, мудрыми старцами написанные. Из них и набрался.
– А я к учебе не способный, – потянулся Митяй. – Вот руками чего смастерить – завсегда пожалуйста. А учиться… не-е-е. Не для меня. А ты чего учебу бросил?
– Она тоже не для меня, – после минутного молчания ответил Артем. – Вернее, я не для нее. Учеба сама выбирает, кто ей подходит, а кто лишь для виду над книжкой склоняется.
– Значит, Темка, Бог не зря нас свел, – засмеялся Митяй. – Оба мы с тобой к наукам не приспособленные, только и умеем, что по дну морскому шастать да водку пить.
В начале декабря, на два месяца раньше срока, мол был завершен. Последний блок поставил Артем и, когда оказался на палубе, не понял, отчего поручик лично подносит ему чарку водки.
– Мы сегодня уже получали, – удивился Артем, помня, как Митяй заботливо слил обе их чарки во фляжку, чтобы употребить за ужином.
– Пей, соколик, пей, – ласково произнес поручик, успевший на радостях изрядно приложиться. – Большое дело вы сделали. Тихо, без хвастовства, без оркестра. Скромно и достойно, как принято у русских моряков.
Основательно продрогнувший на дне Артем не стал отказываться ни от водки, ни от зачисления в русские моряки. Выдохнув, как учил его Митяй, он залпом выпил чарку и вместо закуски понюхал остро пахнувший резиной воздушный шланг.
– Молодец! – уважительно произнес поручик. – Привык я к вам, соколики, жаль расставаться.
– Расставаться? – удивленно переспросил Митяй.
– Да, завтра вы возвращаетесь на «Двенадцать апостолов» и поступаете в распоряжение командира водолазной команды порта.
– У-у-у, – протянул Базыка, – опять днища да винты чистить. Тоска!
– А что делать, соколик, служба. Не мы выбираем, чем заниматься.
Собрались быстро. Собственно, собирать особенно было нечего, водолазное снаряжение оставалось на катере, а уложить личные вещи в два матросских «сидора» заняло пятнадцать минут. Митяй достал фляжку и предложил:
– Ну что, Артем, помянем славные денечки?
– Какие денечки?
– Да вот те, что сегодня кончились. На круг было нам тут не худо. Пусть дальше будет еще лучше.
– Не надо лучше, – возразил Артем и, увидев, как на лице Митяя проступило удивление, пояснил:
– Моя бабушка Рохеле всегда просила: пусть будет не хуже, чем сейчас.
– Хм-м, – произнес Митяй, – что-то в этом есть.
Он разлил водку по кружкам, положил на стол несколько кусков черного хлеба, щедро посыпал их солью – и тут дверь мазанки распахнулась. На пороге стоял поручик. Артем и Митяй вскочили со своих мест, но мичман сделал успокаивающий жест.