Поход длился три дня, и за эти дни абсолютного безделья Митяй едва не сошел с ума от скуки.
По возвращении в Севастополь команду отпустили на берег отдохнуть и развеяться, и Митяй помчался в расположение отряда водолазов. Артема он застал собирающимся в увольнительную.
– Бочкаренко приехал, – кратко объяснил он. – Привез школу для летних погружений. Ну, как нас когда-то.
– А чего так рано? Мы в Севастополь к середине июня попали, а сейчас только конец апреля.
– Наверное, ребята способнее нас оказались. Вот и окончили учебу раньше.
– Иди ты, способнее нас! – хмыкнул Митяй. – Разрази меня гром, не в том причина!
– Да какая нам разница, в чем причина! – возмутился Артем. – Ты едешь со мной на «Двенадцать апостолов» или нет?
– Конечно, еду.
Бочкаренко обрадовался Артему и Митяю, как родным сыновьям. Обнял, долго хлопал тяжелой ладонью по плечам, с гордостью представил пятерым молодым водолазам. Фон Шульца еще не было, он должен был приехать к середине июня вместе со всей школой.
– А этих гавриков, – любовно произнес Бочкаренко, показывая на водолазов, – мы начинаем готовить к особой деятельности. Какой – сказать пока не могу, вдруг ничего не получится. Расскажите про себя, и мне интересно, и ребята послушают, опыту поднаберутся.
Сидели кружком в кубрике, пили чай с привезенными из Кронштадта конфетами. Говорили долго, перебивали друг друга упоминанием подробностей, смешными фразами, шуточками. Артем видел, с каким уважением смотрели на них молодые водолазы и как внимательно, ни разу не перебивая, слушал их грозный старший водолаз. Только сейчас, да, только рассказывая о событиях прошедшего года, он понял, насколько повзрослел.
Еще прошлым летом мир казался ему зыбким и многогранным. На любой развилке обстоятельств он надолго замирал в замешательстве, не зная, как поступить. Все варианты казались ему одинаково правильными. Как выбрать, в какую сторону свернуть, не понимая, что ведет к удаче, а что к поражению?
Сейчас туман рассеялся. Нет, его отнесло в сторону холодным ветром пережитых неприятностей. Теперь он всегда знал, что нужно говорить и как действовать. И не просто знал, а чувствовал собственную правоту и поэтому поступал твердо и быстро.
Приобретенные свойства характера ему нравились, жить с ними было легче. Прошло немало лет, прежде чем Артем понял, что уверенность в себе и связанная с ней категоричность – куда более опасная ловушка для души, чем сомнения и нерешительность.
По воскресеньям команда «Камбалы», за исключением дневальных, с утра отправлялась на службу в Адмиралтейский собор Святителя Николая. По завершении молебна расходились кто куда до самого вечера. Митяй обожал гулять по Севастополю, его завораживала красота пропитанных запахом моря улиц. Ему нравились жара, дымкой висящая над городом, желтый камень домов, позеленевшие памятники. Он облюбовал греческую кофейню неподалеку от того места на Приморском бульваре, где вечерами играл духовой оркестр, и проводил в ней почти все воскресенье.
С недавних пор одиночество перестало тяготить Митяя. Наверное, долгие часы вынужденного ничегонеделания на «Камбале» приучили его к созерцательности. Раньше он постоянно искал разговора с друзьями или перебранки с недругами. Лишь бы не оставаться наедине с самим собой, лишь бы обмениваться с кем-нибудь словами.
Сейчас одиночество стало его союзником. Оно помогало сливаться с морем, радостным, праздничным Черным морем, совсем не похожим на сумеречный Финский залив.
После молебна он долго обедал, сидя под большим зонтом на террасе кофейни и не отводя глаз от пенистых волн, расшибающихся о серо-черные камни набережной. Потом бродил до вечера, наслаждаясь крепким, словно водка, теплом, наполнявшим узкие улицы, вдыхая густой запах нагретых солнцем цветов на подоконниках. Неспешно фланируя по бульвару, он разглядывал кокетливо одетых молодых женщин и дочерна загорелых морских офицеров в отутюженной белой форме.
Под вечер Митяй возвращался в кофейню, ужинал под ровный гул вечереющего моря, похожего на расплавленный аквамарин. В детстве он, словно зачарованный, разглядывал кольцо бабки Марии с таким камнем. Утром камень был светло-голубым, а к вечеру становился голубовато-зеленым.
– Он меняется, словно море, – повторяла бабка Мария, – напоминает мои родные края.
Сейчас Митяй понял, что она имела в виду. Бабка никогда не снимала это кольцо, а после ее смерти оно пропало. Наверное, серебряный ободок так врос в палец покойницы, что их не сумели разлучить.
Воскресенье еще владело городом, залитым красноватым сиянием тускнеющего светила, когда на бульваре начинал играть оркестр. Митяй особенно любил вальс «На сопках Маньчжурии» и всегда с нетерпением ожидал ладных тактов плывущей мелодии. Он узнавал ее сразу, с первой ноты, чутким слухом влюбленного. Звуки поднимались над бульваром, над памятником затопленным кораблям, над золотистыми и синими крышами домов, а потом опадали, скользя по водосточным трубам, уже наполненным густой голубизной ночи, шуршали в оборках дамских платьев, цеплялись за адмиралтейские якоря на форме морских офицеров и, вконец обессиленные, ложились на тротуары и мостовые.
Чудесная мелодия раз за разом напоминала Митяю не о сопках далекой и чужой Маньчжурии, а о его крае под Курском, о том, что жизнь в нем продолжает течь и ворочаться, пока он рассматривает дрожащие огни броненосцев, стоящих в Севастопольской бухте.
Он ощущал непомерную гордость за то, что принадлежит к великому народу, чьи умелые руки создали и эти грозные корабли, и этот веселый южный город. Он вспоминал прохладу березовых колков, желтизну стерни и зелень пажитей, блеск гонимой сентябрьским ветром паутины, сухой шелест ракит, молочный дым, стелющийся над соломой, предвечерний туман над рекой и замирал от сжимающей грудь любви. Любви к оставленной не по своей воле родной деревне, которую он, как понял только теперь, любил безоглядно, безрассудно, безотчетно и куда хотел бы обязательно вернуться.
Последнее воскресенье мая Митяй предполагал провести как обычно. Но вышло по-другому. Утром в субботу, двадцать девятого числа, Фрол предупредил:
– На завтра планы не строй. Все зависит от сегодняшнего вечера. Если сорвется, сразу после молебна вернемся на лодку упражняться.
– Что сорвется?
– Ночная минная атака.
– Это что еще за зверь? – спросил Митяй, и минный комендор с удовольствием пустился в разъяснения.
– На «Камбале» стоят три минных аппарата: один – немецкий, еще на верфи установленный, и два внешних, системы Джевецкого, русского производства. Наши в Либаве добавили, и они, по моему разумению, куда проще, а стреляют не хуже немецкого.
Фрол горделиво пригладил усы, словно это лично он придумал, изготовил и установил на подлодку минные аппараты.
– Что-то я не пойму, – ответил Митяй, – мина, она же в воде плавает, ждет, пока корабль на нее напорется. Как же ею атаковать можно?
– То самодвижущаяся мина, торпеда. К немецкому аппарату в «Камбале» три штуки имеются, да еще по одной в аппаратах Джевецкого. Итого пять мин. Знаешь, какая это сила? Нет, не знаешь! Одной самодвижущейся мины при удачном попадании хватит, чтобы потопить крейсер. Наша подлодка может уничтожить целую эскадру, если Бог, конечно, поможет.
Фрол снял бескозырку и осенил себя крестным знамением. Митяй невольно повторил его жест.
– А доводилось уже топить-то? – спросил он.
– Пока нет, только учебные стрельбы проводили. Дней десять назад подлодка нашего отряда «Карп» атаковала крейсер «Память Меркурия». Днем стреляли, мина угодила точно в середину корпуса.
– И что?
– От удара о борт потеряла герметичность и утонула. Водолазы искали, но так и не нашли. Опять казне убыток.
– А какие водолазы, откуда?
– Штатные, с крейсера.
– Жаль, меня с Артемом не было! Мы б точно нашли.
– Вот для таких случаев, милок, тебя на лодку и позвали, – снова пригладил усы Фрол.
– Так сегодня тоже стрелять будем?
– Нет, стрелять пока не будем, в ночную атаку подлодки еще не ходили. Сегодня первый раз. Поэтому командир всего отряда кавторанг Белкин будет с нами. От хороший человек! Второй адмирал Макаров. Слышал про такого?
– Как не слышать. Сто раз рассказывали. Слуга царю, отец матросам.
– Именно так. Наш кавторанг в адмиралы точно выйдет. Таланту у него немерено и душа золотая. Все его любят, даже начальство.
– С кавторангом понятно, – сказал Митяй, которого слова Фрола о любви начальства скорее насторожили, чем расположили. – Так если не стрелять, что за учения?
– Да очень просто. Выйдем на позицию, полупогрузимся в положение, среднее между боевым и подводным, будем ждать эскадру. Три линкора и крейсер идут из Евпатории. Флагман колонны «Пантелеймон»[6], его и атакуем. Когда выйдем на дистанцию выстрела, сделаем все, вплоть до пуска мины, но вместо него просигналим светом.
– Какие же это учения? Так на стрельбище ходят – по нарисованным мишеням палить.
– Ну уж, по мишеням, – усмехнулся Фрол. – На «Пантелеймоне» знают, что их собираются атаковать, и будут смотреть в оба. Коли нас заметят, вместо того чтобы пускать в ход бортовую артиллерию, просигналят светом.
Он пригладил усы и добавил:
– В море никогда гладко не бывает, даже самая простая боевая задача может оказаться смертельной. Надо быть постоянно готовым ко всему. Вот ты готов?
Митяй взглянул в смеющиеся глаза Фрола и совершенно серьезно ответил:
– Да, я готов.
В субботу вечером подлодка «Камбала» вышла из севастопольской гавани в открытое море. Пройдя по створу инкерманских маяков до траверза Стрелецкой бухты, она отошла на три-четыре кабельтовых вправо, легла в дрейф и стала ждать эскадру.
Расщедрившийся Фрол позволил Митяю быть рядом с ним у минного аппарата.
– Мы делаем все, вплоть до выстрела, – объяснил он. – И два аппарата Джевецкого тоже готовы. Если потребуется, дадим залп из трех торпед. Ни один линкор не устоит! Сила!