– Как же ты не уберегся, Тема? – Маша зашмыгала носом, быстро достала из рукава платочек, утерла слезы и промокнула нос. – Ты же такой умный, такой ловкий. Вы с Базыкой – самая лучшая пара во всей школе, неужели и он ошибся?
– Нет больше Митяя, – сказал Артем. – Погиб вместе с «Камбалой».
Маша охнула, опустилась на кушетку для осмотра и закрыла лицо руками. Ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий, а слезы сочились сквозь пальцы, как вода через плохо пригнанный клапан. Артем подтащил стул и сел рядом.
Он молчал, пока Маша не успокоилась, вытерла насухо лицо и подняла на него заплаканные глаза.
– Ты ведь к Варе приехал, Тема, да?
– Да. Где она?
– Нет больше Вари, Тема. Давно уже нет. Неужели тебе не сообщили?
Артем онемел. Он ожидал чего угодно, только не этого. Когда ему удалось овладеть собой, он, с трудом ворочая пересохшим языком, спросил:
– Почему? Как? Когда?
– Ох, Тема, даже не знаю, с чего начать. Пожалуй, я расскажу тебе всю правду. Будет больно, я знаю, зато заживет быстрее.
Голос ее пресекся. Маша снова достала платочек и принялась утирать слезы. Артем молчал. Душа одеревенела, потеряла чувствительность, как бывает с пальцем в первую минуту после сильного удара.
– Ты уж прости меня, Тема, я очень перед вами виновата. И перед тобой, и особенно перед Варенькой. Если бы не мои дурацкие советы, все было бы сейчас по-иному.
Маша поднялась с кушетки, подошла к столу, налила полный стакан воды из графина, залпом выпила и вернулась на место. Тут ее одолел кашель.
– Сейчас, сейчас, – Маша откашлялась, разгладила ладонями платье на коленях и положила свою ручку на рукав Артема.
Ладонь была такой горячей, что он чувствовал тепло даже через обшлаг. От Маши свежо и вкусно пахло яблоками, и от всех этих подробностей женского присутствия туман перед глазами Артема стал рассеиваться.
Маша начала рассказывать с того момента, когда вызвала Варю на откровенный разговор об ее чувстве к Артему. Она говорила сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, не скрывая ничего, не утаивая подробностей. Артем прикрыл глаза, вскоре голос поплыл, растекся, и вместо него перед мысленным взором встала живая картина того, о чем рассказывала Маша.
Отъезд Артема в Севастополь не принес Варе облегчения. Скорее наоборот, расстояние только усилило романтический флер. Но слово, данное отцу Алексию и скрепленное целованием креста, она держала крепко.
– Клин клином вышибают, – настаивала Маша. – Святой человек велел тебе искать жениха, вот и начинай это делать.
Варя медлила. Ее сердце было заполнено чувством к Артему, и в нем не оставалось даже щелочки для кого-нибудь другого.
Прошло холодное балтийское лето, зарядили осенние дожди. Благословение отца Алексия – «пусть твой род величает и крепнет» – все чаще и чаще приходило Варе на ум.
– Слова святого старца не просто доброе пожелание, – повторяла Маша. – Он судьбу твою предвидит и знает, что будет дальше. А чтобы роду твоему крепнуть, надо найти достойного человека и связать с ним свою жизнь. Давай я обращусь к понимающим людям, пусть поищут тебе суженого.
Когда морозы сковали Финский залив, превратив его в огромное белое поле, засыпанное снегом, Варя согласилась. Суженый отыскался удивительно быстро и прямо в Кронштадте. Выпускник Морского училища мичман Повалишин, командир башни на форте Милютин.
– Ты представляешь, – делая большие глаза, говорила Маша, которой понимающие люди передали все сведения о возможном женихе. – Он из духовного сословия и служит рядом. Вот кого судьба тебе предназначила, а Шапиро просто случайно под рукой оказался. Нужно перед встречей обменяться письмами.
– Почему нужно? Кому? – удивлялась Варя.
– Так принято, так все поступают, – возражала Маша. – Рассказать о себе, чтобы не возникало лишних вопросов на первом свидании. Тебе трудно написать несколько строк?
– Нетрудно.
Маша унесла Варино письмо и вернулась с конвертом от мичмана. Повалишин не стал откладывать дело в дальний ящик, а написал сразу, и его письмо уже больше недели дожидалось у понимающих людей.
Почерк у мичмана был прямым и твердым. Писал он аккуратно, без помарок и без единой ошибки. Это Варе понравилось. Но особенно пришлось по душе то, с чего он начал свое письмо: «Все мои предки священники, а я влюбился в море».
– Видишь, он какой! – восхищалась Маша. – Прямой, честный, романтичный!
– Так, может, он твой суженый? – смеялась Варя. – Вот и поезжай к нему на свидание.
– Ну что ты, я же совсем из другого разряда. Не дворянка, не врач, не красавица. Твой Повалишин на меня даже не посмотрит!
– Вот уже и мой! Не рано ли?
Встречу назначили через три дня. Мичман умолял о прощении, но по службе он не мог в течение ближайшего месяца оставлять пост. Он предложил прислать за Варей сани, чтобы извозчик привез ее на форт Милютин и вернул домой. «У нас тут очень красиво, – писал Повалишин. – Вид с высоты стен на заснеженный залив открывается совершенно замечательный. Но я должен честно признаться, что просто мечтаю увидеть Вас. Пусть ненадолго, только перемолвиться несколькими словами и познакомиться. Обещаю вам, через месяц мы встретимся в Кронштадте и погуляем по городу безо всяких помех».
– Он в тебя влюбился по описанию, не видя, – расхохоталась Маша.
Возчик приехал к полудню, чтобы успеть вернуться затемно. Сумерки начинались уже в два часа пополудни, а к трем с половиной темнота овладевала заливом.
Встреча не заладилась. Оба чувствовали себя неловко и с трудом обменялись несколькими фразами, поднимаясь на стену форта. Вид на заснеженный залив и Кронштадт действительно был замечательный. А вот Повалишин выглядел очень простецки. Возвращаясь, Варя думала, что при иных обстоятельствах ей бы и в голову не пришло обратить на него внимание.
Распрощались тепло. Мичман помог Варе усесться в сани, прикрыл меховой полостью и хотел ее пристегнуть, но Варя воспротивилась. Столь близкая забота показалась ей уже чрезмерной, и она решила сама застегнуть полость, как только сани отъедут от форта.
Это ее и спасло. Не успел форт отодвинуться на приличное расстояние, как сани угодили в полынью. Откуда она взялась в промерзшем на два метра море и почему возчик ее не заметил, так и осталось неясным.
Почувствовав, как тонкий лед крошится под копытами, лошадь рванулась и сумела половиной туловища выбраться на край. Сани проломили разбитый копытами лед и провалились. Возчик оказался ловким, выскочил сам, вытащил пассажирку, обрезал постромки и освободил лошадь. Сани тут же ушли под лед, а перепуганная лошадь помчалась, мотая гривой, в сторону Кронштадта.
Пришлось добираться пешком в промокшей одежде. По дороге Варя все оглядывалась в надежде на попутные сани из Милютина. Но их никто не догнал и никто не повстречался.
Придя домой, Варя почувствовала озноб. Действуя по много раз испытанному рецепту, она напилась чаю с малиной и легла спать пораньше, рассчитывая, что к утру все пройдет. Но утром она проснулась от режущей боли в горле. Все тело ломило, лоб пылал. Маша побежала за Храбростиным. Тот немедленно явился, прослушал больную, проверил пульс, осмотрел язык.
– Не буду от вас скрывать, Варвара Петровна, – произнес он, завершив осмотр, – острое воспаление легких. Где вы успели его подхватить?
Выслушав рассказ Маши, Храбростин только руками развел.
– Больше часа на морозе в промокшей одежде. Храни вас Господь, Варвара Петровна. Будем надеяться, что лекарства помогут вашему организму справиться с болезнью.
Но лекарства не помогли. Началась горячка. На пятый день болезни, еле шевеля пересохшими, обметанными губами, Варя шепотом попросила:
– Позовите отца Алексия.
Священник пришел через полтора часа, очень быстро, учитывая его занятость. Он двигался своей обычной торопливой походкой, совсем не подходящей столь солидному возрасту и сану. Буквально ворвавшись в комнату, смежную с той, где лежала больная, он спросил у Маши:
– Где Варя? Проводи меня к ней, а сама оставайся здесь и не шуми!
Старец вошел в спальню к умирающей и плотно прикрыл за собой дверь.
Маша не находила себе места, то поднималась со стула и быстро выходила на кухню, сама не зная для чего, то возвращалась обратно и замирала возле двери, прислушиваясь изо всех сил. Через тяжелые створки не проникало ни одного звука, минуты не шли, а тянулись, медленно, бесконечно. Стрелки на ходиках просто остановились, Маша несколько раз проверяла, стучат ли часы. Часы шли, а время стояло. Кукушка в ходиках отмерила полчаса, когда дверь наконец отворилась. Маша кинулась к порогу и замерла.
В проеме, чуть покачиваясь от усталости, стоял седой старик в пастырской рясе, в старенькой епитрахили, с редкой всклокоченною седенькою бородкой. Его лицо, красное от пережитого напряжения, усеивали сияющие, словно бриллианты, капельки пота.
И вдруг почти прогремели слова, казавшиеся страшными, грозными, исходившими из другого мира:
– Господу Богу было угодно сотворить чудо! – вскричал отец Алексий. – Варвара будет жить!
Ноги у Маши подкосились, она упала на колени и, обливаясь слезами восторга и умиления, принялась ловить губами руку святого старца.
Варя умерла на следующее утро. Металась от жара, в забытьи звала Артема. Просила у него прощения. За что? Почему? Маша сжимала руку подруги до самого последнего мгновения, и когда душа Вари с легким хрипом вырвалась из тела, рухнула без чувств на пол.
После похорон отец Алексий попросил Машу зайти к нему. Она смогла лишь на третий день, когда резь в животе сошла на нет. Старец принял ее в своем кабинете, дорогая одежда, в которую он был облачен, не смутила Машу. Она знала, что отец Алексий не заказывал ее сам, а принимал лишь для того, чтобы не обидеть дарителей, искренне хотевших чем-либо его отблагодарить.
– Знаю, вижу, ты в смятении. Это хорошее состояние. Смятение порождает раскаяние, а без раскаяния христианин жить не может ни одного дня.