– А в жалобе указано, что ты, голубчик, за горло его взял и чуть не задушил. Правда или нет?
– Врет земец, – равнодушно ответил Артем. – Свидетели у него есть?
– Свидетелей у него нет.
– Значит, врет.
– Может, и не врет, – хмыкнул околоточный. – Но доказать не может.
Он снова пригладил усы и задушевно произнес:
– Была б моя воля, я бы этих земцев своими руками душил. Во где они сидят у меня, во где!
Он похлопал рукой по багровой шее и встал.
– Ладно, будем считать расследование завершенным. А пенсию-то какую они платят, узнавал?
– Шестнадцать рублей.
– Сколько? – скривился околоточный.
– Шестнадцать рублей, – повторил Артем.
– Креста на них нет, – околоточный повернулся в правый угол, чтоб перекреститься на иконы, но поймав себя на ошибке, сделал вид, будто поправляет портупею.
– Нет, шестнадцать целковых, конечно, деньги, но ну их к черту, этих поганых земцев! – бросил он, презрительно кривя рот.
– Почему только к черту? – усмехнулся Артем и выдал околоточному несколько замысловатых матерных рулад, которых он наслушался за годы службы. Память у Артема была хорошая, и эти рулады, словно шум дождя, висели у него в ушах, поэтому говорил он несколько минут, щедро упоминая многочисленные подробности предлагаемого земцам действия.
Егор Хрисанфович слушал, от восхищения багровея лицом. Когда Артем замолк, он хлопнул себя руками по швам и вскричал:
– Ну, голубчик, порадовал! Порадовал и утешил! Вот это были достойные речи, каждое слово золото! За такое не грех и выпить.
Двора-Лея возникла в проеме двери, словно по мановению волшебной палочки. В руках у нее был поднос, вмещавший, помимо уже наполненной рюмки, миску с солеными огурцами и блюдо с фаршированной рыбой.
– Может, закусите, Егор Хрисанфович? – осведомилась Двора-Лея, ставя поднос на стол перед околоточным.
– А с удовольствием, – сказал тот, снимая фуражку и крепко усаживаясь. – Служебные обязанности я уже выполнил, значит, гуляй смело! С водолазом его величества пить можно и нужно.
И погуляли. Штоф ушел, как малознакомый человек. Только что стоял рядом – и вот нет его, исчез, растворился в серой дымке. И не спросишь, куда, почему, – пропал, точно и не было его вовсе.
– На хрен тебе пали эти земцы с их копейками, Арончик? – воскликнул околоточный, когда содержимое блюда и миски отправилось вслед за штофом. – Займись лучше бочками. Хорошая дубовая кадушка для засола капусты или огурчиков сегодня на рынке четыре целковых стоит. Ни копейкой меньше, отдай и не греши! Сколько бочек в неделю ты осилить сможешь?
– Если от плеча работать, три штуки за неделю подниму, – ответил Артем. – И то не сразу. Руки отвыкли, надо будет много вспомнить.
– Вспомнишь, – заверил околоточный. – А теперь прикинь-ка, три в неделю, двенадцать за месяц да на четыре рублика, почти пятьдесят. Ну, скинь туда-сюда, кругом-бегом десять целковых, остается сорок, а это уже деньги, куда там земскому вспомоществованию!
– Кадушки и бочки в Чернобыле делает Велвл, – возразил Артем. – Он человек известный, люди его знают, к нему идут, ежели чего надо. Пока я у него учился бондарному делу, насмотрелся на покупателей. Кто ко мне пойдет, если есть Велвл?
– Усох твой бондарь, – ответил околоточный. – Сын в Палестину подался, лиха на свою башку искать, а Велвл занемог, еле телепает. Так что ты его без труда за пояс заткнешь.
– Спасибо за совет, Егор Хрисанфович. Как вы научили, так и поступлю.
– Вот и славно, – прогундосил околоточный, с явным сожалением поднимаясь из-за стола. – Ты вот что мне еще скажи, Арончик. Три недели назад в околотке ты еле ноги волочил, а сейчас чистый орел. Что такое произошло?
– Так то ж благословение нашего цадика, ребе Шломо Бенциона, – вмешалась Двора-Лея. – Святые слова святого человека мертвого из земли поднимут.
– Мертвого, говоришь, – задумчиво произнес околоточный, напряженно о чем-то размышляя. – Мертвого, значит…
Он надел фуражку, повернулся в правый угол и уже занес руку, дабы осенить себя крестным знамением, как снова поймал себя на ошибке, поправил портупею и нетвердым шагом направился к двери.
– Проводи, – шепотом велела сыну Двора-Лея. – Не ровен час, упадет или зашибется, мы виноваты будем.
Артем поспешил за околоточным. Тот, покачиваясь, стоял на первой ступеньке крыльца, пытаясь рукой ухватиться за балясину. Артем бережно подхватил околоточного и вместе с ним шагнул вниз.
– Молодец, Арончик! – икая, бормотал околоточный. – Вот всем ты взял, всем потрафил, лишь одним не угодил – родился с ошибкой. У нас в империи главные кто? Мы, русские! Не хохлы-мослы, и не басурманы-чучмеки, и не ливонцы-вонцы, а русские. Айда к нам! Парень ты справный, бросай свою жидовню, крестись и заживешь как человек.
Артем не ответил, а, придерживая околоточного за талию, повел домой. От свежего воздуха Егора Хрисанфовича развозило прямо на глазах. Ноги заплетались, язык не повиновался, вместо слов изо рта вылетали лишь бессвязные обрывки. Суровый страж порядка оставил свой пост, погрузившись в пространство блаженных восторгов пьяного человека.
На следующий день Артем отправился навестить бондаря Велвла. В его большой мастерской, всегда наполненной скрипом рубанка и грохотом молотка, заваленной вкусно пахнущей стружкой, теперь царили тишина и запустение. Бондарь обрадовался Артему, как родному сыну.
– На побывку, Аарончик? Надолго? – спросил он, отобнимавшись и поохав.
– Насовсем, – ответил Артем. – Хочу снова бондарным делом заняться. Возьмете в подмастерья?
– Так тебя мне просто Бог послал! – вскричал Велвл.
Договорились быстро, бондарь положил подмастерью два рубля с каждой бочки, и Артем немедленно согласился.
Околоточный оказался прав, умение вернулось быстро. Ремонтные навыки, приобретенные в Кронштадтской школе водолазов, немало тому поспособствовали. Прошел месяц, и Артем полностью вспомнил незамысловатое бондарское ремесло. Конечно, в каждом деле есть свои маленькие тайны, но Велвл теперь почти не работал и в благодарность за то, что Артем взял на себя большую часть хлопот, щедро делился секретами профессии.
Неделя проплывала за неделей, месяц приклеивался к месяцу, сонная, обволакивающая, точно теплый туман, размеренная чернобыльская жизнь накрыла Артема с головой. Он снова стал ходить в синагогу, оставаться на уроках после молитвы, блаженно отсыпаться по субботам после сытного обеда. Двора-Лея мечтала только об одном: поскорее женить сына.
И не только мечтала, по ее наущению свахи Чернобыля уже начали охоту на завидного жениха, обкладывая его со всех сторон, словно племя зулусов крупную дичь. Артема надо было поймать, окрутить и привести под свадебный балдахин. Для этой цели каждая охотница располагала своим набором приманок, силков и уловочных приспособлений. Казалось, у дичи нет ни одного шанса прорваться через плотную цепь охотников, но Артем спокойно проходил прямо сквозь их строй, минуя хитроумно расставленные капканы.
Каждый день, перед тем как смежить веки, он возвращался в Кронштадт и с замирающим сердцем шел в санчасть. Шел через двор, мимо бака, мимо плаца для построений, мимо всей своей прошлой жизни. Шел, надеясь увидеть темно-синее, лишенное украшений платье, гладко собранные волосы, милое серьезное лицо и отстраненный, холодный блеск любимых глаз.
Его сердце умерло после известия о смерти Вари. Женская мягкость, округлая плавность линий, волнующие ароматы духов, скользящие, нежно колышущиеся тени и плывущие полутона перестали существовать для Артема с той минуты, когда после разговора с Машей он, закусив до крови губу, ушел из санчасти.
Уловки и капканы не могут поймать тень, усилия чернобыльских свах были не напрасны, а бессмысленны. Двора-Лея поняла это спустя полгода и отправила мужа разговаривать с цадиком.
– Оставьте Аарона в покое, – велел ребе Шломо Бенцион, выслушав сбивчивый рассказ Лейзера.
Тот бы с удовольствием предоставил жене объясняться с праведником по матримониальным проблемам, но ребе крайне не любил обсуждать такие вопросы с женщинами, и Лейзер хорошо понимал, из-за чего.
– Его время еще не пришло, – добавил ребе. – Успокой жену, бабушкой она будет.
Прошло девять месяцев после возращения в Чернобыль. Жизнь устоялась и стала казаться неизменной, но Артем перестал поддаваться на эту уловку. Не раз и два за короткую флотскую службу его накрывало с головой ощущение постоянства, скучного повторения одного и того же. Он уже знал, что все моментально может перевернуться и что еще вчера представлявшаяся нудной рутина завтра станет казаться островком благословенного спокойствия посреди ревущего океана перемен.
Голубое, по-весеннему беззастенчивое утро овладело Чернобылем. Артем не замечал ни его сияния, ни хвастливого перепева птиц, ни цоканья подков по серым булыжникам мостовой, ни шарканья сапог по корке свежевысохшей грязи, ни даже грохота телег. Этот шум был знаком ему с детства, поэтому он привычно пропускал его мимо ушей.
Вот Кронштадт шумел по-другому, от наполнявших его осторожных военных звуков было невозможно отрешиться. Севастополь даже в холодные зимние дни звучал по-праздничному, влажные трели южного города пробуждали в сердце веселье, а в уме радость.
Вошедшего в мастерскую мальчишку Артем какое-то время не замечал. Нет, он сразу увидел тощую фигурку в рваной, плохо заштопанной одежде, но не стал отвлекаться, пока обруч не встал на место.
– Вас околоточный кличет, – шмыгнув, по-русски произнес мальчишка. – Просил зайти.
Артем пошарил в кармане, нащупал алтын, три копейки, и протянул мальчишке. Глаза у того заблестели таким голодным блеском, что нетрудно было представить, куда он сейчас кинется со своим алтыном.
Артем решил прийти без штофа, невозможно превращать каждый разговор с околоточным в пьянку. Да и работа поджимала, Велвл на радостях собрал все заказы, от которых отказался в предыдущие месяцы.
Егора Хрисанфовича он застал загнанным, словно клячу водовоза после подъема на высокий холм. Расстегнув мундир, околоточный сидел возле