Живы, но какой ценой?! Две тысячи лет Ты просеивал нас через соблазны других народов. Остались самые достойные, те, кто не дрогнул, не сломался и не согнулся. Остальные давно уже стали персами, французами, поляками, немцами.
Но чем мой друг бондарь Велвл лучше украинского бондаря из соседней деревни? Что в нем отобранного, избранного?»
Медленно и важно поднялось солнце, пробиваясь сквозь месиво серых туч. Его жар безжалостно поджигал облака, превращая их поначалу в тлеюще-желтые, затем в багровые, а потом в пламенно-алые.
«Не знаю, – думал Артем, – не умею сравнивать, не смею судить. Дай же мне понять Твои мысли и служить Тебе не в горе, а в радости, не плачем, а смехом, не горечью, но сладостью».
Глава VIIIИстория одесского раввина
Окончив воложинскую ешиву, сдав экзамены и получив смиху, звание раввина, Шая долго искал место. Брать лишь бы что он не хотел. Попадешь в какие-нибудь Яновичи или в еврейский поселок под Херсоном, там на всю жизнь и застрянешь. Не славы хотел молодой раввин и не солидного жалованья, а окружения – мудрецов, с которыми можно и поспорить, и вместе учиться.
Души у евреев, разумеется, святые, вот только разглядеть святость под грубой личиной водоноса или возчика не каждому по силам. Шае хотелось видеть реальные проявления этой души в повседневной жизни. Большое требование, скажете вы? Да, большое, но ведь Шая был еще молод, и такое желание вполне можно записать в разряд юношеской мечты.
Мало ли кто о чем мечтает?! Сняв носки и улегшись под одеяло, человечество грезит о богатстве, здоровье и удаче. Мужчины страстно размышляют о женщинах, женщины – о мужчинах. А юный раввин мечтал о синагоге с хорошей паствой, о тонких, понятливых прихожанах с добрым сердцем и обходительными манерами. В скобках заметим, что такие евреи встречаются только в раввинских мечтах, но Шая тогда этого еще не знал и поэтому, обращаясь со своей просьбой ко Всевышнему, горел на молитве всем сердцем. И услышал Бог Шаю, и послал ему место раввина в Новобазарной синагоге города Одессы.
Ах, Одесса, это вам не Яновичи, хотя, конечно, совсем не Броды, и уж тем более не Люблин. Шая не рассчитывал встретить в Одессе прихожан своей мечты, но ему представлялось, что лоск большого города нивелирует грубость простых людей. Название синагоги его не пугало – мало ли как называют евреи свои молельные дома.
Он и жена сошли на перрон одесского вокзала, полные надежд и ожиданий. Шая – высокий курносый юноша в круглых очках, с продолговатым лицом, обрамленным редкой бородкой. Хая – застенчивая молодая женщина в платке и коротком тулупчике, с перепуганными глазами и смуглым личиком, на котором резко выделялся нос, похожий на клюв. Но не клюв хищной птицы, а клюв галки или сороки, да и сама женщина больше походила не на раввиншу, а на выпавшего из гнезда птенчика.
Реальность южного города одним мощным ударом опрокинула их навзничь, и, не будь они оба так молоды, последствия могли оказаться весьма печальными. Синагога действительно находилась рядом с базаром, одним из самых шумных и бестолковых в городе, и молились в ней те, кто жил неподалеку и торговал на этом самом базаре. Самая подходящая публика для утонченного выпускника воложинской ешивы! Азохенвей[10], по-другому не скажешь.
Новобазарная синагога представляла собой внушительное здание с красивым фасадом. Увы, внутри царили грязь и запустение. Две фракции прихожан добрый десяток лет упорно боролись за власть, применяя надковерные и подковерные приемы, которые в Одессе называли звучным словом «кунцы». Шая быстро разобрался, что своим неожиданным назначением в столь известную, старую и обладавшую внушительным числом прихожан общину он обязан именно этой закулисной борьбе.
Ни одна из партий не смогла провести своего кандидата в раввины, и тогда на общем собрании решили пригласить нейтрального человека, новенького, свеженького, неопытного. Каждая партия рассчитывала улестить молодого раввина, вовлечь в свои тенета и сделать проводником своей политики. Поняв, в чем состоит дело, Шая собрал правление и объявил, что будет заниматься только духовными вопросами.
– Я готов вести молитву, давать уроки, принимать посетителей, отвечать на любые вопросы, связанные с галахой – законом – или толкованием Учения. Деньгами, должностями, вызовами к Торе, записью и дележкой мест пусть занимаются староста и правление. Если вас устраивает такое распределение обязанностей – продолжим сотрудничество. Если нет, я готов завтра же съехать с казенной квартиры и освободить место для другого раввина, более подходящего Новобазарной синагоге.
Члены правления маленько ошалели от такой прыти, но, подумав и посовещавшись, согласились. Каждая партия рассчитывала выловить свою жирную рыбку в мутной водице. Однако ничего из этого не вышло, раввин так и не примкнул ни к одной из партий. Синагога продолжала пребывать в состоянии раздрая и полуразвала, но на это никто не обращал внимания. Глаз человеческий быстро привыкает к существующему положению вещей и перестает замечать то, чего замечать не хочет.
Раввин Ишаягу проводил дни и ночи в безуспешной попытке сбежать от действительности. Южная жовиальность, помноженная на еврейскую импульсивность, превращала грузчика в биндюжника, а возчика – в балагулу. Что уж там говорить про торговцев, с их замечательной привычкой не говорить, а орать, словно их должен услышать не сидящий напротив раввин, а покупатель на другом конце Нового базара.
Мечты Шаи, впрочем, как и большинство юношеских грез, испарились без следа. Возчики из Яновичей и грузчики из Перемышлян теперь представлялись ему образцами утонченности и душевной деликатности. Каждый раз, услышав громогласное «шо», Шая вздрагивал, как вздрагивает приговоренный к смерти, когда к его шее прикасается ворсистая петля.
Спрятаться от грубой, саднящей душу и сердце реальности можно было только в книгах. И раввин Ишаягу ушел в них не только с головой, но и с руками и ногами. Утренняя молитва в синагоге заканчивалась очень рано, большинство прихожан хотели оказаться на рынке к самому открытию. Город еще просыпался, и Шая, уложив в холщовую сумку три-четыре книги, быстрым шагом отправлялся на Соборку – Соборную площадь.
Проходя, вернее, почти пробегая по Торговой, он старался не слушать скрипа раскрываемых железных ставней и грохота телег, везущих товар по булыжной мостовой. Надсадные крики хозяев лавочек, балагул и биндюжников, которые те искренне считали дружеским утренним разговором, приводили раввина в смятение.
Свернув на тенистую, богатую Садовую, он переводил дух. Тут располагались дорогие магазины, которые открывались гораздо позже, чем лавочки на Торговой и Новом базаре. Редкие прохожие не спеша шествовали по чистым, точно вымытым тротуарам. Окна верхних этажей были приоткрыты, и оттуда изливалась нега утреннего покоя зажиточных семей.
Лишь возле арочных входов в новое здание главпочтамта, еще пахнущее свежей краской, сновали почтальоны с черными кожаными сумками. Солидный швейцар, живое олицетворение незыблемости устоев, памятником застыл возле центральной двери.
Миновав почтамт, раввин через пять минут оказывался на Соборке. Он всегда занимал одну и ту же скамейку, справа от памятника Воронцову, спиной к собору и лицом к дому Либмана. Оттуда хорошо просматривался вход в кофейню на углу Преображенской и Садовой, украшенный изящными фонарями на кованых кронштейнах в виде женских фигур. Фигуры раввина не интересовали, он определял время по оживлению перед кофейней.
Когда у двери собирались пять-шесть занятых разговором человек, это означало, что пора собираться. Скоро пустую Соборку наполнят фребелички[11] с воспитанниками, молодые мамаши с младенцами, вышедшие в отставку военные, судейские, студенты. Все приходят подышать свежим воздухом и посудачить кто о чем.
Но до момента горестного расставания у раввина оставалось еще около двух часов, целых два часа упоительной тишины. Нигде и никогда Шае так хорошо не думалось и не училось, как на утренней Соборке. Весь день проходил под сенью прочитанного, до глубокой ночи раввин возвращался мыслями к страницам старых книг, перелистанных на заре в благоуханной тени акаций. Тут было его спасение от грубости мира и неотесанности доставшихся ему прихожан.
И чем глубже он погружался в учение, тем больше отдалялся от лоточников, биндюжников, лавочников и возчиков. Шая погрузнел, с полнотой пришла солидность, движения сами собой приобрели величавость и значимость. Даже когда он просто шел по улице, сразу было видно – идет важный человек. Все в нем было важным: и выражение глаз, и манера речи, и борода, и шляпа, и брюки. Даже подметки его старых башмаков, несмотря на изношенность, тоже имели важный вид.
Стоит ли говорить, что раввин Шая был самым настоящим миснагедом, представителем «литовского» направления в иудаизме. Таким его воспитали в воложинской ешиве, и с каждым прожитым годом он убеждался в правильности наставлений, полученных от учителей.
Но вот что удивительно: чем дальше убегал Шая от шершавой действительности, тем сильнее эта действительность гналась за ним вслед. В глазах лоточников, биндюжников, лавочников и возчиков раввин, погруженный в духовный мир, выглядел настоящим святым. Прошло два или три года, и единственное, что теперь объединяло враждующие партии прихожан Новобазарной синагоги, было восхищение своим раввином.
– О! – говорили они, поднимая вверх указательный палец. – Ото ж цадык, ото ж праведник. Шоб наши дети уже такими были!
В отличие от мужа, раввинша Хая замечательно вписалась в деловую суету Нового базара. Все началось с уроков для дам, на которые собирались жены тех самых лоточников, биндюжников, лавочников и возчиков. Хая рассказывала просто, весело и понятно, и к ней приходили с удовольствием. После завершения урока пили чай с медовым пряником, судачили о том, о другом и о третьем.