Спустя несколько месяцев другой боснийский студент, Гаврила Принцип, написал стихи, посвященные подвигу героя:
Но знал Жераич суть:
В небесной круговерти
Путь жизни – к смерти путь,
А путь к бессмертью – в смерти![13]
Принцип прочитал стихи на могиле Жераича и поклялся исполнить его последнюю волю[14].
В Яффо Хае не понравилось. На грязных узких улицах воняло ослиной мочой, валялись полусгнившие остатки овощей. Днем солнце накаляло стены домов так, что нечем становилось дышать, а ночью в окна врывался сырой морской воздух, от которого на Хаю накатывали приступы кашля. Но больше всего ее изводили истошные вопли муэдзинов.
– Ой, я больше не могу это слышать! – восклицала Хая, затыкая пальцами уши. – Я не выдержу, я сойду с ума!
– Но в Одессе ты же не обращала внимание на колокольный звон? – успокаивал ее Шая. – И к муэдзинам привыкнешь.
– Тоже сравнил! – возмущалась раввинша. – Нет, я не выдержу!
Кто-то рассказал ей о новом еврейском поселении в четырех километрах к северу от Яффо. Строили его для зажиточных людей. В нем были просторные улицы, уютные дома под четырехскатными крышами из красной черепицы, много зелени и ни одного муэдзина.
– Мы тоже зажиточные! – провозгласила Хая, сумевшая выгодно распродать нажитое в Одессе имущество и благополучно перевезти через море зашитые в нижнее белье золотые червонцы.
Для жительницы большого города четыре километра не крюк – в хорошие торговые дни Хая нахаживала по Одессе куда больше. Выйдя из Яффо после завтрака, к обеду она уже сняла дом на улице Иегуды Галеви. Перед домом были высажены пальмы с огромными жестяно шуршащими листьями, а сразу за ними распахивались охряно-желтые дюны, упиравшиеся в голубую полоску моря.
– Я сбила цену почти на треть, – гордо рассказывала Хая мужу. – Хозяин дома, винницкий мямля, никогда не сталкивался с торговцами Нового базара. Он просто не понял, откуда я на него свалилась!
Переехали на следующий день. Возчик-араб сложил на арбу, запряженную двумя сердитыми ослами, все имущество раввинской семьи и неспешно зашагал вдоль берега моря. Семья в полном составе тронулась следом.
Дом оказался большим и удобным, в нем были водопровод, ванная и туалет – роскошь даже по одесским масштабам. Все было замечательным, кроме одного обстоятельства, которое винницкий мямля не то чтобы скрыл, но не подчеркнул, а раввинша не заметила. В ста метрах от дома проходила железнодорожная колея, и десять, а то и больше раз на дню по ней с грохотом, скрежетом и скрипом прокатывались составы из Яффо в Иерусалим и обратно. Сговорчивость мямли оказалась вполне объяснимой. Слава Богу, что по ночам поезда не ходили!
Зато в остальные часы тишина была полной. Нарушали ее только едва слышный шум прибоя, пересвистыванье птиц и шуршание листьев пальмы у крыльца. Соседи не мешали – в зажиточных домах не принято было шуметь.
– Мы выехали на дачу, – не уставала повторять Хая. – Солнце, свежий воздух, апельсины.
Дача дачей, но кормиться надо. Дети с самого утра расходились в поисках заработка, оставив на бабушку внуков и внучек, а Шая отправлялся на берег. Взвалив на плечо большой зонт и подхватив свободной рукой складной стул, он после молитвы уходил к морю.
И знаете что? Там было даже лучше, чем на Соборке! Он мог до вечера просидеть под зонтом, не увидев ни одного человека. Только в сапфировой глубине моря распускались, а потом опадали паруса рыбацких лодок, выходящих из Яффо. Вот теперь Шая понял, что такое вдохновение и как высоко взлетает мысль под неумолчный шум волн.
Общепринято, что духовное выше материального. Выше, то есть ближе к Создателю. Молитва, учеба, размышление поднимают душу человека над грубостью материи. Но так ли это?
Душа – часть Всевышнего. Она попадает в тело после множества сжатий и сокращений, ведь иначе бесконечный Бог не сумеет поместиться в крохотную материальную оболочку. Но вот сама оболочка – казалось бы, грубая, примитивная плоть – именно она куда выше души. Ведь для того, чтобы ее создать, преодолеть пропасть между духом и материей, Творцу пришлось затратить особые усилия, несравнимо большие, чем просто сжатия и уменьшения. А значит, связь тела с Богом крепче, чем у души, и поэтому примитивные материальные действия выше и ближе к Создателю, чем самая глубокая молитва и утонченная учеба. Все наоборот!
То, что происходит в мире, раввина Ишаягу не интересовало. Он знал, что добрался до верного берега и что все уже хорошо. О заработке он не думал – этим занимались Хая и дети – и рассчитывал остаток своих дней провести под зонтом у моря. Одесса приучила его к духовному одиночеству, он почувствовал в нем вкус, понял смысл и отыскал успокоение. На общественную деятельность Шая потратил многие годы, возможно, лучшие годы жизни, и больше не намеревался ею заниматься. Но вышло по-другому.
Однажды утром в дверь постучали. На пороге стоял коренастый, одетый в традиционную еврейскую одежду господин лет тридцати.
– Могу ли я поговорить с раввином из Одессы? – вежливо осведомился господин.
Хая проводила гостя к мужу.
– Меня зовут Эфраим, – представился тот, усевшись на предложенный хозяином стул. – Я живу в Неве-Цедек, работаю управляющим апельсиновыми плантациями в районе Гедеры.
– Чем могу быть полезен? – скрывая нетерпение, спросил Шая. Ему хотелось поскорее закончить разговор и оказаться на берегу моря.
– Я соблюдающий законы еврей, – начал Эфраим, – и попал в переделку, из которой не могу выпутаться без совета раввина. Скажу начистоту, пришел я к вам потому, что вы не просто раввин, а раввин из Одессы – города, славящегося… м-м-м… как бы получше выразиться… широтой взглядов.
– Вы имеете в виду либеральность в трактовке закона, – уточнил Шая.
– Ну, что-то в этом духе, – согласился Эфраим. – Сейчас я расскажу вам мою историю, и вы поймете, почему тут необходима именно широта подхода.
Шая понял, что быстрым этот разговор не получится, уселся удобнее на стуле и вопросительно взглянул на Эфраима.
– Моей старшей дочери, Эстер-Бейле, исполнилось семнадцать. Возраст, когда еврейской девушке пора выходить замуж. Мы стали искать жениха, разумеется, с помощью шадханов, профессиональных сватов. Вскоре нам нашли хорошего парня из Иерусалима. Семья замечательная, и юноша богобоязненный, ученик ешивы. Только условие у них одно: в Старом городе принято, чтобы жених и невеста в первый раз встретились уже под хупой.
Ну, мы с женой поехали в Иерусалим и через знакомых навели справки. Оказалось, все точно, как рассказывали. Тогда встретились с семьей жениха и с ним самим. Очень приятные, достойные люди, и парень хороший, тихий, скромный. Не красавец, но и не урод, парень как парень.
Вернулись мы домой, поговорили с Эстер. Она поначалу ни в какую, но потом поверила родителям и согласилась. Охо-хо!
Эфраим закашлялся. Раввин быстро поднялся, вышел из комнаты и, вернувшись, поставил на стол перед гостем кувшин и кружку:
– Попейте воды.
Эфраим кивнул, налил полную кружку и жадно выпил. Его кадык двигался вверх и вниз, натягивая сморщенную, темную от загара кожу. Глядя на шею гостя, раввин понял, что его моложавая внешность обманчива и он гораздо старше, чем выглядит.
– А дальше было вот что. Это мы от жениха узнали, вернее от мужа. Из Бейле слова не вытащишь, охо-хо… Н-да…
Он замолчал, словно собираясь с силами, а затем быстро выложил всю историю.
– После хупы, когда молодых отвели в комнату уединения, Бейле откинула толстую фату и разглядела мужа. Он попытался взять ее за руку, но она с отвращением ее отбросила. «Я тебе совсем не нравлюсь?» – с улыбкой спросил молодой муж. Он хотел шуткой разрядить атмосферу. Но получил обескураживающий ответ: «Ты мне противен. Почему ты не захотел, чтобы мы увиделись до свадьбы?» – «Это обычай нашей общины, – возразил муж. – Моя мама вышла так замуж, и бабушка, и прабабушка. И, слава Богу, создали прекрасные семьи. Пойми, традиция плохого не подскажет». – «Вот и живи с традицией, а не со мной!» – вскричала Бейле, бросила в жениха фату, выскочила из комнаты и убежала со свадьбы. Стыд, позор и крушение духа!
Эфраим тяжело вздохнул и выпил еще кружку воды. Раввин Ишаягу молчал, ожидая, пока гость доведет рассказ до конца.
– Первые две недели Бейле пряталась у подруги в Хадере, а потом мы с трудом убедили ее вернуться домой. Ни о каком замужестве она и слышать не хочет. И про развод тоже. Говорит, что разводят замужнюю женщину, а процедура, которую она прошла под хупой, была ошибкой, поэтому изначально недействительна.
Муж на развод не согласен. Бейле ему понравилась, он и его родители убеждены, что девушка успокоится, вернется, и все будет хорошо. А мы с женой не знаем, что делать. Вот, может, вы что посоветуете.
– Я не понимаю, – развел руками раввин Ишаягу. – В Талмуде ясно написано: запрещено жениться, не увидев избранника. Люди придумывают себе обычаи, отрицающие закон, а потом не знают, как выкрутиться.
– Пожалуйста, ребе, – умоляющим тоном произнес Эфраим. – Пожалуйста!
– Прежде всего, я должен поговорить с Эстер-Бейле, – сказал раввин после непродолжительного раздумья.
– Мы предполагали, что вы этого захотите. Она здесь, гуляет на улице. Сейчас я ее приведу.
Эстер-Бейле оказалась настоящей красавицей. На ее заплаканном лице читались и задумчивость, и трепетная, еще ни с кем не разделенная нежность, и девичья чистота. Высокий лоб, лазурные глаза, матовая кожа, небольшой носик, соболиные брови, розовые изящные ушки, чуть прикрытые коротко остриженными волосами цвета спелой пшеницы. Только упрямый изгиб вишневых губок выдавал характер.
– Чем тебе не понравился муж? – спросил раввин.
– Он не муж мне! – вспыхнула Эстер-Бейле. – Это была ошибка.
– Твой отец уже познакомил меня с твоим мнением, – спокойно ответил раввин. – Мой вопрос не об этом.