Артем не вмешивался. Ему было все равно, в каком месте начинать новую жизнь.
Обратная дорога из Иерусалима в Яффо оказалась не в пример легче.
– Под гору идти одно удовольствие, – радостно сообщила мужу Двора-Лея спустя два часа ходьбы. – Как ты, не устал?
– Спускаться всегда легко, – философски заметил Лейзер. – Подниматься трудно.
– А ну тебя, – махнула рукой Двора-Лея. – Когда устанешь, садись на телегу. Не бей зря ноги.
В Яффо оказались под вечер, перенесли вещи в освободившуюся просторную комнату и сели ужинать. Во дворе стояла необычная тишина, похоже, большинство постояльцев разъехались. Быстро расправившись с едой, Двора-Лея устремилась выяснить обстановку. Срурха, вываривавшая простыни в огромном казане, оказалась живительным источником, наполнившим до краев кувшин любопытства Дворы-Леи.
Кто знает, по какому принципу люди выбирают себе близких? Как совершенно чужая девушка или незнакомый парень становятся твоей половинкой, самым родным на свете человеком? И хоть пытаются ученые мужи растолковать это чудо с помощью разных хитроумных объяснений, но, как ни крути, тайна сия великая есть. Почему Срурха воспылала такой приязнью к Дворе-Лее? И с каких щей многоопытная, битая и тертая торговка с чернобыльского рынка прониклась абсолютным доверием к незнакомой женщине?
Отложив вываривание простыней, Срурха накрыла стол, поставив золочено-сияющий русский самовар и пузатый фаянсовый чайник, покрытый синими басурманскими разводами. Чайник был полон свежезаваренным ароматным чаем, а к нему прилагались еврейский медовый пряник, леках и тонко нарезанные ломтики лимона, уложенные на блюдце, покрытом серебряными завитушками арабской вязи.
Разговор пошел по душам. Двора-Лея призналась, что привезла с собой немало золотых царских червонцев, зашитых в самые интимные части ее туалета, и намеревается с их помощью построить дом на купленном у Дизенгофа участке. Червонцы мешали нормально передвигать ноги и поднимать руки, и Двора-Лея мечтала поскорее от них избавиться.
– У Дизенгофа? Участок? – сморщила нос Срурха. – Сначала надо хорошенько проверить, что этот тип тебе всучил.
– Тип? Всучил? – удивилась Двора-Лея. – Он производил впечатление очень порядочного человека. Совершенно не походил на жулика.
– Ну, жуликом я его не называла, – ответила Срурха. – Но тип он ловкий. Я бы даже сказала – скользкий. Ни за что не ухватишь, ни за хвост, ни за жабры.
Двора-Лея попыталась представить, где у Дизенгофа жабры, а где хвост, и прыснула от смеха.
– Ты чево? – удивилась Срурха, за годы проживания вдали от России растерявшая чувствительность к языку.
Двора-Лея объяснила, и обе женщины от души расхохотались. Увядший русский язык Срурхи от непрерывной болтовни с новой подругой ожил и расцвел, точно полевой цветок после дождя. Отсмеявшись, подруги продолжили деловую беседу.
– Какие бумаги у тебя есть? – спросила Срурха.
– Все честь честью. Купчая с печатью на полдунама[18], план квартала с указанием места. Я все проверила хорошенько, прежде чем покупать. Места хватит и на дом, и на сад, и на огородик.
Срурха с сомнением покачала головой.
– Больно шикарно. Завтра с утра иди в турецкое земельное управление, табу называется, и все выясни. Где находится эта землица, какого размера, на тебя ли записана. И с бакшиша начни, иначе ничего не будет.
– А что такое бакшиш?
Вместо ответа Срурха выразительно потерла друг о друга пальцы правой руки.
– Ну, это понятно, это привычно. Да только как же я с этими басурманами объясняться буду? – всплеснула руками Двора-Лея.
– Да, – сморщила лоб Срурха. – Никак. Придется мне с тобой идти. Заодно город покажу, где-что, куда-зачем.
– Вот спасибо! – Двора-Лея не удержалась и от полноты чувств расцеловала новую подругу в обе щеки.
Утро выдалось свежее, с моря дул сырой ветер, солнце пряталось за облаками. Срурха надела теплое шерстяное платье, поверх которого напялила одну на другую две теплые кофты, что при ее худобе сошло незаметно. Полная Двора-Лея, наслаждаясь неожиданной прохладой, вышла в ситцевой блузке и легком летнем сарафане.
– Тебе не жарко? – с удивлением спросила она, увидев, как вырядилась Срурха.
– А тебе не холодно? – улыбнулась та в ответ.
– Какое холодно! У нас в Чернобыле такая погода посреди лета!
– Поживи годков пять-шесть в Яффо, пропотей раз триста, тогда меня поймешь.
Через узкие улочки старого города они вышли на площадь, в центре которой возвышалась башня с часами. Часы не работали, но придавали площади солидный вид. Вокруг башни скучились лавочки, торговавшие всем чем угодно. Истошные крики торговцев, под ногами грязь, перемешанная с ослиным навозом, нищие с красными воспаленными глазами, одной рукой бесцеремонно дергающие за рукав и протягивающие вторую за милостыней. И тут же духаны с жарящимся на огне мясом и кипящими в оливковом масле кебабами.
У Дворы-Леи голова пошла кругом. Увидев замешательство подруги, Срурха ухватила ее за руку и выволокла на пустое место.
– Видишь желтый дом с колоннами? – сказала Срурха. – Это сарайя, тут сидит бек, губернатор Яффо. Ну и все конторы, что под его властью. Вон там, – Срурха указала на окно третьего этажа, – всегда стоит мемур, чиновник, и наблюдает, как мемур помельче собирает бакшиш с торговцев на площади. Если кто-то отказывается или дает меньше, чем положено, мелкий мемур подает знак тому, что в окне. Появляется полицейский, находит, к чему придраться, и тащит неплательщика на расправу. Видишь, мрачный дом через площадь прямо напротив сарайе? Это кишле, участок и тюрьма. Лучше туда не попадать. В красивом доме справа от сарайе бек устраивает приемы. Вот уж где обжираются, не от пуза, а выше горла. А через глубокую арку на первом этаже вход на рынок. Его греческие монахи держат. Порядок там, что в монастыре. Но и цены покруче, не то что здесь, под часами.
– Так кто же там покупает? – удивилась Двора-Лея.
– Тот, кто не хочет месить грязь, а потом отмывать бабуши от навоза. Кто не желает приносить домой гнилой или залежалый товар. Кто боится отравить свою семью или заполучить кровавый понос.
– Так это ж все такие? – удивилась Двора-Лея.
– Не все. Только те, у кого есть лиры на покупку хороших овощей и фруктов. А у кого нет, покупает здесь, под башней.
– Вид у этих овощей вполне приличный, – заметила Двора-Лея, окидывая прилавки профессиональным взглядом. – Но для полного понятия надо бы их подержать в руках.
– Потом, потом, – возразила Срурха. – Это мы еще успеем. Пощупаешь здесь, потом свожу тебя к монахам. Сразу увидишь разницу. Но пойдем в сарайю, табу на втором этаже. Как войдем, бакшиш давай с порога, без стеснения.
Мемур в табу, солидного вида турок с пышными рыжими усами на чисто выбритом лице, в потертой феске и поношенном халате, сидел на стуле без обуви, поджав под себя одну ногу. Стол перед ним был завален бумагами. Судя по количеству пыли, он к ним никогда не прикасался или делал это весьма редко. Высокие коричневые шкафы без дверей вдоль стен были плотно наполнены папками. Высокое стрельчатое окно глядело прямо на кишле.
Перед мемуром стоял черный поднос, красиво инкрустированный серебром, и надраенный до блеска медный кофейник. Мемур держал в руках крохотную чашечку и с видимым наслаждением отпивал из нее по глоточку. На вошедших женщин он не обратил ни малейшего внимания.
Срурха толкнула в бок замешкавшуюся Двору-Лею. Та подошла к столу и положила прямо на поднос несколько монет. Ровно столько, сколько велела Срурха.
Не меняя выражения лица, мемур сделал еще один микроскопический глоток, сгреб монеты, сунул их в карман халата и перевел глаза на посетительниц. Затем последовали несколько слов на тягучем, словно кофе, турецком языке.
Срурха быстро отстрекотала ответ, чиновник протянул руку, и Двора-Лея вложила в раскрытую ладонь документы на участок.
Мемур осторожно отодвинул поднос, разложил на освободившемся месте документы и принялся внимательно рассматривать один за другим. Брезгливое выражение все отчетливее проступало на его лице. Закончив изучать последний, он поднял голову и произнес несколько слов.
Срурха не смогла сдержать улыбки. Затем снова стреканула по-басурмански и пошла к выходу, ухватив за рукав Двору-Лею, едва успевшую схватить документы.
– Чему ты улыбаешься? – спросила она, когда Срурха плотно затворила за собой дверь. – Все в порядке?
– Я всегда знала, что этот Дизенгоф тот еще жук. Но такого и представить себе не могла.
– Чего представить? – еле выговорила Двора-Лея, понимая, что ее муж Лейзер, видимо, был прав, назвав Дизенгофа фармазонщиком.
– Он действительно продал тебе полдунама. Только не земли, а морского дна.
– То есть?
– В море твой участок. По ту сторону кромки прибоя. Жулье молдаванское, вот он кто, твой Дизенгоф!
– Ты знаешь, где его найти?! – вскричала Двора-Лея, чувствуя, как удушающая волна гнева подкатывает к горлу.
– Найти его не сложно, только это мало поможет, – ответила Срурха. – Он ведь землей не распоряжается, откуда у него земля? Все участки в Тель-Авиве раскупали с самого начала, еще до начала стройки. Этот жук собирал деньги с доверчивых европейских евреев. А вместо квитанции давал красивую бумажку.
– А деньги себе брал?
– Нет, что ты! Он жук, но не жулик. Деньги пошли на Тель-Авив, так я думаю.
– Я хочу с ним поговорить, – решительно заявила Двора-Лея.
– Ладно, пойдем. Это будет забавный разговор.
Дизенгофа они отыскали через час. Расстояние от Яффо до Тель-Авива возмущенная Двора-Лея преодолела за двадцать минут. Впрочем, надо заметить, что обратно, уже выпустив пары, они добрались за полчаса.
– Разумеется, я вас помню, – слегка приподняв шляпу, ответил Дизенгоф в ответ на приветственную тираду Дворы-Леи. – Вы ведь из Чернобыля, верно?
– Да, я из Чернобыля. И приехала в Тель-Авив строить дом на своем участке. И что же выясняется…