– А и возьму, – тут же согласился Янкель. – Вот только как она торговать станет? Без арабского тут никак.
– Так она ж способная, – заверила Срурха. – Через неделю заговорит.
– Через неделю? – с сомнением произнес Янкель.
– Ну через две.
– Хорошо, – согласился он и повернулся к Дворе-Лее: – Первую неделю будешь получать треть жалования, вторую – половину, а если все пойдет, как надо, с третьей недели полностью.
– Договорились, – ответила Срурха за Двору-Лею. – Завтра к открытию рынка она у ворот.
– Договорились, – подтвердил Янкель.
По дороге домой Двора-Лея неожиданно спросила:
– Скажи, Срурха, а что у тебя за имя такое странное? Отродясь не слышала.
– Мужа моего Исраэля яффские арабы Сруром кличут. Им так проще выговаривать. Ну а меня Срурхой. Мое настоящее имя, Ривка, давно позабыли, все Срурха да Срурха. Я и привыкла.
За ужином Дворе-Лее было что рассказать мужу и сыну. День, переполненный событиями, казался нескончаемым, но она все-таки сумела за каких-нибудь полчаса поведать о главных событиях.
Дослушав жену, Лейзер усмехнулся.
– Я же тебе говорил, что эта купчая не больше, чем бумажка. Никто не ожидал, что твой Дизенгоф окажется Мошиахом, но все-таки я не предполагал, что нам навяжут роль его осла.
– Ты же видишь, я ходила к нему, разговаривала. Только с него как с гуся вода, – буркнула Двора-Лея, не желавшая признавать правоту мужа. – Все, забудем про участок. Начнем обживаться в Яффо. Как все устроились, так и мы устроимся. Без милостей этого жука.
Двора-Лея ошиблась. Когда через несколько лет из-за арабских беспорядков евреям стало невозможно спокойно торговать и покупать на Яффском рынке, Артур Руппин выкупил большой участок земли рядом со строящимся Тель-Авивом и организовал на нем новый рынок, получивший название Кармель. Дизенгоф собрал всех владельцев участков «за линией прибоя» или размером «метр на метр», которых оказалось немало, и выделил им бесплатно на вечное владение места под торговые палатки. Это был поистине щедрый жест, обогативший не только Двору-Лею, но и все ее потомство.
А вот Срурха оказалась права – через две недели новая помощница начала бойко перекидываться словами с арабскими покупателями, а спустя несколько месяцев застрекотала на нем, почти как на идиш. Ошибок при этом она делала невероятное количество, правила построения фразы и словоупотребления были ей неведомы, но покупатели вполне понимали, какой товар им предлагает беия – продавщица – и сколько за него хочет.
Двора-Лея стала проводить на рынке большую часть дня, Артем уехал на плантацию под Гедерой, и Лейзер остался один в пустом номере. Отыскав хозяина постоялого двора Срура Коэна, он попросил показать ему ближайшую синагогу. Лейзер был уверен, что, подобно Срурхе, тот отведет его до самого места, но Срур, невысокий, вечно чем-то озабоченный толстячок с редкой бороденкой, ограничился коротким объяснением.
Ночью над Яффо прошла зимняя гроза. От ударов грома мелко дрожали оконные стекла, белые молнии, разрывая темноту, выхватывали из мглы то белую от косо летящего дождя башню францисканской церкви, то покрытое пенными барашками море.
«Вот сейчас я смогу наверстать то, что упускал годами, – думал Лейзер, стоя у окна. – Пришло мое время, и я не хочу упускать ни одного часа».
Следующим утром он отправился разыскивать синагогу. Мощные струи ночного дождя смыли с плоских крыш собравшийся за долгое лето мусор, перемешали его с уличными отбросами и разогнали по мостовым города.
Но ни завалы грязи, ни скользкие полосы сцепившихся друг с другом всевозможных ошметков не занимали внимания Лейзера. Его мысли были заняты другим, совсем другим. Тем, что он долгие годы носил в себе, боясь произнести вслух.
Ночная гроза словно распахнула в его сердце плотно запертые двери, и сейчас, неспешно пробираясь по покрытым грязью улицам, он шептал себе под нос то, о чем совсем недавно даже боялся думать.
«Да, помогать ребе Шломо Бенциону много времени не занимало, ребе человек крайне скромный и неприхотливый. Но я был при нем постоянно настороже. Все время прислушивался, не позовет ли ребе, без устали соображал, что может ему понадобиться в ближайшее время.
Помогать праведнику нелегкая задача, непрестанно боишься допустить промашку. Он позовет, а ты отлучился, он что-нибудь попросит, а у тебя не приготовлено и взять негде. В таком состоянии невозможно серьезно разбирать сложные темы Учения.
Иногда ребе дарил мне ответы на разные глубокие вопросы, до которых я бы сам никогда не додумался. Таких откровений удостаиваются люди, корень души которых связан с самым верхним из миров – Ацилусом. Правда, в моих глазах это больше походило на кость, которую из милости бросают дворовой собаке.
Но я записывал. И вопросы, о которых хотел бы подумать, и ответы, которые хотел бы услышать, и подарки, которыми ребе оделял меня с сияющей вершины Знания. Не год, и не два, и не три копил я свои сокровища, в надежде когда-нибудь отодвинуть в сторону мир житейских забот и окунуться в чистые воды Мудрости. Похоже, этот миг наступил. Всевышний по великой милости своей привел меня на Святую землю, и сейчас я могу собрать все свои записи и спокойно отдать оставшуюся часть сил и жизни Учению. И только ему одному».
В Яффо было несколько синагог, та, на которую указал Срур, оказалась рядом с постоялым двором. Старое здание с грязными стенами, скрипучими дверьми, стрельчатыми окнами, забранными матовыми стеклами с желтыми потеками, и полом из обшарпанного тысячами подошв мрамора. Пока Лейзер дивился на купольный свод потолка, пузатые шкафы для книг, похожие на распухшие бочонки, низкие, изрядно потертые скамьи, к нему подошел старик, с лицом потертым, как лацканы его сюртука.
– Откуда еврей? – спросил он, протягивая руку для пожатия. Желтоватая кисть с узловатыми пальцами, покрытыми кустиками седых волос, производила отталкивающее впечатление. Но делать было нечего, Лейзер пожал протянутую руку и представился.
– А я Мотл – габай этой синагоги, – в ответ произнес старик. – Так вы из Чернобыля?
– Да. Приехал несколько дней назад.
– О, наверное, там у себя встречались с Чернобыльским ребе?
– Случалось, – скромно ответил Лейзер. – В одной синагоге молились.
– Ну и что вы о нем скажете?
– Святой праведник.
– Да. У нас, увы, таких нет, – габай пожевал губами и сделал приглашающий жест, указывая на обшарпанную скамейку рядом с не менее обшарпанным столом.
– Раввин Яффо Авром Кук очень достойный человек, – продолжил габай, после того как Лейзер не без опаски опустился на скамью. Несмотря на обветшалый вид, та оказалась весьма крепкой. Устроившись поудобнее, Лейзер стал прислушиваться к тому, что без остановки говорил габай. Его голос походил на журчание ручейка, он лился сам по себе, не нуждаясь ни в одобрении, ни в поддержке.
– Да-да, большая умница, большой цадик, – габай чуть скривился, словно раскусил неспелую виноградину. – Но молод еще, зелен. Нивроко разрастется со временем.
Габай тяжело вздохнул, давая понять, что как раз времени у него и нет.
– Правда, – тут же продолжил он, – недавно появился интересный раввин из Одессы, Ишаягу. Однако он держится в стороне от всех. Прямо-таки нистар, скрытый праведник, я вам говорю! Была недавно одна история… ну да ладно, еще успеете наши сплетни послушать. Так вы сюда надолго?
– Навсегда, – ответил Лейзер.
– О, это славно! А то у нас постоянная проблема с миньяном. Старики – народ хлипкий, то один болеет, то другому не можется.
– А молодые где?
– Молодые. Эх, молодые… – габай снова тяжело вздохнул. Похоже, что тяжелые придыхания были немаловажной частью его артикуляции. – Молодые осушают болота, прокладывают дороги, возделывают землю, а вечерами вместо синагоги сидят вокруг костров и поют песни. Что-то не так получилось с нашим сионизмом, а? Не так, как мы хотели, совсем не так, я вам говорю.
Так Лейзер Шапиро отыскал свое место в жизни. Оно оказалось за истертым столом, рядом с давно не беленой стеной, возле окна, покрытого мутными разводами.
Окно Лейзер отмыл в первый же день, и когда слои пыли, перемешанные с морской солью, сошли, обнажилось сияющей прозрачности стекло. Сквозь него были видны крона пальмы, которая росла на улице, спускавшейся к порту, и море. Неподалеку от берега всегда белела пена, закипающая вокруг торчащих из воды верхушек рифов, а дальше открывался бесконечный синий простор.
Первые дни Лейзер рассматривал море, словно зачарованный. Книги, собранные для него габаем по всему Яффо, горкой лежали на столе. Сил хватало только на то, чтобы отыскать нужную страницу и прочитать несколько строк. Затем голубое сияние полностью поглощало Лейзера, овладевая его глазами и памятью. Давно забытые картины детства, огорчения юности, тихие минуты радости с молодой женой сами собой всплывали перед мысленным взором. Даже страницы когда-то выученных «под иголку» томов Талмуда степенной чередой проплывали одна за другой на голубом фоне моря.
Дни пролетали незаметно, каждое утро Лейзер давал себе слово прекратить это бессмысленное рассматривание волн и чаек, но каждый раз, усаживаясь на свое место перед окном, попадал в ту же ловушку.
Спустя три недели он успокоился. Прошлое осело и расплылось, словно пенка на готовом варенье. Голубизна Средиземного моря, войдя в его сердце, отодвинула в сторону Чернобыль, а вместе с ним и предыдущее черно-белое галутное бытие. Новая жизнь на Святой земле представлялась бесконечной, как горизонт, и лазоревой, точно утренние волны.
Эфраим приехал в Яффо утром. Забираться на экипаже в сумятицу улочек старого города он не решился. Коляска, запряженная ухоженной лошадью с лоснящейся шерстью, осталась возле часовой башни, под присмотром двух арабских парней. В прошлом году они собирали апельсины у него на плантации и рассчитывали в нынешнем сезоне снова получить ту же работу. От платы парни наотрез отказались, Эфраим купил для них у ближайшего лоточника два стакана кофе с изрядным куском кнафы