Марина-два, решительно обхватив Юру бедрами, перекатила его на спину и нетерпеливо расстегнула ремень на брюках. Ее пальцы хозяйничали там, где сейчас должен был находиться стержень его мироздания. Но стержня там не было. Ни оси, ни стержня, ни какой бы то ни было другой твердой и вертикальной направляющей. Марина-два, решив не сдаваться без боя, стянула с него брюки и боксеры и припала лицом к его паху. Он лежал поперек кровати, глядя в нарисованное на потолке синее небо в белых облаках. Ему было скучно.
Этой ночью Коновалов вновь ощутил себя затянутым в страшный водоворот. На этот раз он не спал. Лежал, открыв глаза, в кромешной темноте и вслушивался в себя. Напуганный Юрик и храбрый Коновалов весь вечер молчали. До приезда сюда он этих двоих не знал, даже не подозревал об их существовании. Но теперь, когда они исчезли, ему стало очень одиноко.
В своей попытке выбраться из засасывающей его воронки он потерпел фиаско. Фиаско было фееричным, если смотреть на него с иронией. Если же иронию оставить, то стоило, пожалуй, испугаться.
Применив весь доступный ей арсенал средств по поднятию Юриного боевого духа, Марина-два молча сгребла в охапку разбросанную на полу одежду и заперлась в ванной. Коновалов пару раз постучал в дверь. Из ванной донеслись три красноречивых всхлипа. Коновалов понимающе кивнул, оделся и ушел, решив утром отправить СМС с извинениями.
Теперь он хотел понять, перестали ли ему нравиться девушки вообще, или дело было конкретно в Марине-два. И если первое, то кто, если не девушки, привлекает его теперь? А если второе, то что было не так с этой Мариной-два?
Он вспомнил разъедающую его изнутри скуку в момент, когда сероглазая пышногрудая модель отрабатывала все знания, полученные ею на тренинге «Искусство орального секса». Засомневался, что дело было в размере бюста.
В ночь после шторма Коновалов тщательно продумал план побега из засасывающей его воронки: никаких больше утесов, никаких разговоров со странной Фаиной («Дмитриевной», – поправил он себя), только рестораны, водопады, девушки. Он решил арендовать шезлонг на городском пляже. Представлял, как будет лежать под зонтом, прикрыв глаза панамой, как купит и съест чебурек, и горячий жирный сок будет капать на голые ноги и стекать по пальцам. И тогда, мечталось ему, он зайдет в море, чтобы соленой водой смыть с себя остатки обеда. «А еще, – решил он, – нужно непременно отплыть подальше от прочих купающихся и там, на глубине, справить малую нужду. О, сладкий план мести! О, пьянящий запах свободы – запах вареной кукурузы и крема от загара!»
С высокого комода на погруженного в раздумья Коновалова насмешливо смотрел деревянный дельфин.
– Что, дружок, надумал вернуться? – вдруг спросил он. – Только мы тебя не ждем. Нам тебя уже не надо. Где ты планировал тут разместиться? Шезлонги все заняты, в постели ты, сам видишь, не прижился. Табурет свой ты новым жильцам оставил.
Коновалов перебрал в уме варианты и понял, что дельфин прав. Места для него в этом мире не было.
– И что мне делать? – растерянно спросил он, но дельфин промолчал, прикинувшись разделочной доской.
Шура
Его разбудили громкие возбужденные голоса в коридоре.
– Нет, – Фаина говорила резко и даже зло. – Еще раз повторяю, я не могу вас заселить.
– Но мы же договаривались, – возмущался чей-то бас.
– По телефону вы не предупредили меня, что приедете втроем. – Голоса Маши слышно не было, значит, Фаина была дома одна.
– Да разве же можно считать, что мы втроем? – поддержал бас повизгивающий женский голос. Коновалов решил, что нужно защитить Фаину от агрессивных гостей, натянул шорты и открыл дверь.
У входной двери стояли гости – наголо обритый мужчина лет тридцати и невысокая полная женщина, почему-то в темных очках. Фаинино кресло стояло у белой двери, преграждая им вход. По коридору носилась девочка лет четырех, за ней плыла полосатая рыбка – воздушный шарик на золотистой ленточке.
– Фаина Дмитриевна, все хорошо? – спросил он, уставившись на гостей.
– Юрий, доброе утро. – Она даже не обернулась. – Нет, все нехорошо.
– Мы за две недели забронировали апартаменты!
– У нас ребенок, он устал!
– Мы двое суток в поезде, а она селить нас отказывается!
– Вы должны сказать ей! Она не имеет права! – наперебой загалдели гости.
– Фаина Дмитриевна, дело в ребенке? – спросил Юрий.
– Они мне соврали, – обиженно, по-детски сказала Фаина. – Сказали, что приедут вдвоем. У меня запрещено проживание с детьми.
– Она с нами будет спать! Она всегда с нами спит! Какая вам разница? – не унималась так и не снявшая очки мать семейства.
– Как вас зовут? – зачем-то спросил Коновалов.
– Светлана, – ответила женщина.
– Светлана, послушайте, в этом доме есть свои правила, – Коновалов сам изумился вылетавшим из его рта словам, – и, к сожалению, по этим правилам проживание с детьми, не достигшими шестнадцатилетнего возраста, запрещено. Мы бы с радостью пошли вам навстречу, но, увы, это невозможно. Мы со своей стороны сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вам в сложившейся ситуации.
Что он нес? Какие правила? Что он собирается сделать, чтобы помочь им в сложившейся ситуации? Впрочем, эта речь сотрудника отеля подействовала на супругов успокаивающе.
– Милана, подойди к маме, – позвала женщина девочку и сняла очки. – Как именно вы собираетесь нам помочь?
«А черт его знает», – чуть не ответил Коновалов, потому что действительно, черт его знал, как он может им помочь.
В этот момент дверь за спиной гостей открылась и в квартиру вошла Маша. Супруги расступились, пропуская ее. Маша кинулась к Фаине, развернула ее и повезла на кухню. Коновалов увидел лицо хозяйки: щеки бледные, губы синие, руки дрожат. Нужно было что-то срочно решать с этими назойливыми гостями.
– Дайте мне десять минут! – попросил Юрий и, не дожидаясь ответа, кинулся за женщинами.
Маша чем-то поила Фаину, на столе стояла аптечка с разбросанными по столу таблетками, микстурами и тюбиками мази. Стоял тяжелый дух сердечных капель. Фаина по-прежнему выглядела плохо. Коновалов вызвал «скорую помощь» и набрал в «Гугле» адрес Марины-два. «Гугл» выдал ему рекламу роскошных апартаментов в уютном районе с видом на море. На фото была кровать, поперек которой он лежал каких-то двенадцать часов назад. Вид из окна в самом деле был прекрасен.
Приятный мужской голос с неярким армянским акцентом, ответивший на звонок, сказал, что Юрию очень повезло: апартаменты освободили как раз сегодня утром, и он с радостью сдаст их семье с ребенком.
Коновалов вызвал такси. Уже через десять минут потревожившее покой этого дома семейство ехало в роскошные апартаменты в тихом уютном районе, врач «скорой» делал Фаине укол, от которого ее руки перестали дрожать и безжизненно упали на колени. Доктор поцокал языком, узнав ее возраст, посоветовал беречь бабушку, потому что следующий приступ, скорее всего, будет последним.
– Шура! – крикнула Фаина, когда входная дверь захлопнулась за врачом. – Шура!
Подняла голову на Машу:
– Милая, где Шура? Куда он ушел? Скажи ему, что пора завтракать, каша готова.
– Конечно, Фаина Дмитриевна!
– Шура! Что за непослушный ребенок?
Фаина забеспокоилась, попыталась встать, чтобы догнать и вернуть неизвестного Коновалову Шуру, но непослушные ноги бросили ее обратно в кресло, она тихо заплакала, продолжая звать тихо: «Шура, Шура», поманила Юру пальцем, прошептала ему в ухо: «Не пускай его к морю!» – и уснула.
Коновалов перенес ее в зеленую комнату, точь-в-точь такую же, как его синяя, но с изумрудными, вместо голубых, подушками на сером покрывале кровати. Фаина оказалась на удивление легкой. Коновалов никогда раньше не держал на руках таких легких людей. Он положил ее на кровать, бережно укутал протянутым Машей пледом, присел рядом и, повинуясь странному порыву, поцеловал в щеку. Над комодом, родным братом того, что стоял в его комнате, висели две фотографии.
На первой юная Фаина в белом платье чуть ниже колена держала под руку высокого брюнета в капитанской форме. В правой руке, одетой в короткую полупрозрачную белую перчатку, она держала букет полевых цветов. Высокую прическу, нарочито небрежную, украшала короткая фата, которую ветер готов был сорвать в любой момент.
Филипп улыбался широкой счастливой улыбкой. Левую руку он положил на плечо невесты. На безымянном пальце правой руки, переплетенной с рукой Фаины, Коновалов увидел черный камень большой печатки. Невозможно было с уверенностью утверждать, что это было то самое кольцо, но волоски на руках и голове Коновалова на всякий случай встали дыбом.
Молодых сняли на набережной. Коновалов всмотрелся в море, бушевавшее за ними. Судя по высоте волн, шторм тянул баллов на шесть, не меньше. Море злилось.
На другой фотографии, уже цветной, Фаина на пляже обнимала мальчика лет четырех, похожего на капитана. Мальчик улыбался, прижимая к груди какую-то игрушку. Коновалов подошел ближе и всмотрелся: это был маленький катер с синими цифрами «140» по белому борту. Из нарисованных прямоугольных окошек выглядывали довольные пассажиры. В центре кораблика из яркой красно-желтой палубы торчала ручка завода. Коновалов представил, как Шура (в том, что это был он, не было никаких сомнений) крутит его, до упора сжимая пружину, опускает катер в воду. Как винт, закрепленный на синем дне лодки, разбрызгивает соленую воду. И маленький кораблик с гордым именем «Sea Queen» на крыше и красным жестяным флажком на носу увозит своих пассажиров в далекое плавание.
Юрий вернулся на кухню. Маша стояла у стола, собирала разбросанные лекарства.
– Шура – это ее сын, – сказала она, не оборачиваясь.
– Я так и подумал. А где он сейчас? – спросил Коновалов, подбирая упавшие на пол пестрые тюбики мазей.
– Я не знаю. Фаина Дмитриевна говорит о нем только во время приступов, зовет его, иногда плачет. Потом забывает. А спрашивать мне неловко. Я думаю, что его давным-давно нет в живых.