– Украли! – не задумываясь, парировал напуганный Юрик.
– Значит, сейчас приедет Сергеич и отвезет меня домой? – обрадовался Юрий.
– Выходит, так! – хором подтвердили напуганный Юрик и храбрый Коновалов.
Наверху, в подтверждение его мыслей, раздался шум съезжающей машины, хлопнула дверца. Кто-то шел по тропе.
– Сергеич, представляете, я уснул, и у меня одежду украли, – крикнул Коновалов, не оборачиваясь.
– Тебе это… повнимательнее надо быть… – проворчал таксист, оглядывая Коновалова с ног до головы. – Погоди, пакет постелю, а то ты мне все чехлы намочишь, Ихтиандр.
Огромный мусорный мешок, разложенный на сиденье, прилип к влажной спине Коновалова. Ехали молча. Коновалов с удовлетворением пролистывал свои воспоминания и вычеркивал их одно за другим. Пышная грудь Марины-два, свесившаяся с койки розовая ладошка Вики, белая кепка, летящая к морю, седовласая сирена на камне… Коновалов всю дорогу с удовольствием извлекал эти образы из своей памяти и сдавал их в камеру хранения приснившегося ему накануне вылета аэропорта, чтобы никогда за ними не вернуться. Единственное, с чем он не желал расстаться, – поцелуй Джо, жаркий бархат ее голоса, грозы, гремевшие в ее облаке.
И облако, и бабочки, и сама Шамаханская царица – все объяснялось причудливой работой подсознания. Коновалов разочарованно вздохнул.
– Я тебя высажу здесь? У меня следующий заказ.
Сергеич остановился возле городского пляжа, ровно в том месте, где вчера впервые подобрал Коновалова.
– Завтра-то везти тебя к утесам?
– Спасибо, я накупался, – ответил Коновалов, отсчитывая чаевые.
Солнце садилось. Пляж постепенно пустел. Отдыхающие сворачивали полотенца, смывали с пластиковых шлепанцев налипший песок, бросали в переполненные урны накопленный за день мусор. В кабинку для переодевания тянулась длинная цепочка женщин в разноцветных купальниках. Они исчезали внутри маленького фанерного лабиринта и вскоре возвращались оттуда, шурша подолами.
Коновалов, уютно расположившись на скамейке, наблюдал за ежедневной пляжной возней с завистью и отвращением. «Женщина, которую насилует толпа потных тел…» – кажется, такое сравнение привела вчера Фаина. Коновалову хотелось быть в этой толпе и, как все они, не ведать, что творит.
– Определенно, весь этот бред из-за Фаининого сравнения, – поделился он с напуганным Юриком и храбрым Коноваловым своими размышлениями. – Море как море… Часть Мирового океана, со всех сторон окруженная сушей…
Слева на другой край скамьи присела девушка. Коновалов зачем-то подвинул рюкзак, чтобы не мешал, хотя он и не мог помешать. В девушке было что-то смутно знакомое, словно она тоже была в этом странном сне, но он никак не мог вспомнить, в каком именно эпизоде.
– Может быть, это Джо? Бывает же в фильмах, что главному герою снится девушка, а потом он встречает ее в реальной жизни, – снова обратился Юрий к своим внутренним напарникам.
Втроем они внимательно, даже невежливо рассматривали соседку. Она была очень красива. Тонкая линия носа, острая линия скул, губы с капризным изгибом, брови матовыми штрихами. Вся она была как набросок, сделанный острым, только что заточенным карандашом. Виртуозный набросок. Но это была не Джо.
– Похожа? – спросила девушка голосом, ради которого он прилетел сюда.
– Похожи. Вы ее внучка?
Девушка улыбнулась, подошла к нему, взяла за руку:
– Прогуляемся?
Коновалов закинул рюкзак на спину, и они пошли. Набережная опустела, исчезли даже продавцы вареной кукурузы и уличные художники, обычно в это время начинавшие свой рабочий день. Фаинина внучка шла немного впереди, но руку его не отпускала, вела за собой, как непослушного упрямого ребенка.
– Меня зовут Юрий Коновалов.
– Я знаю, – ответила его новая знакомая, не оборачиваясь.
– А вас?
Ответа на было. Коновалов послушно следовал за ней, сжимая холодные пальцы. Ладонь была хрупкой, прозрачной. Белый подол ее платья то вздувался парусом, то обвивал ее ноги.
– Если Джо мне приснилась и ее не существует, то выходит… – начал было рассуждать Юрий, зачарованный игрой тонкой ткани вокруг бедер и лодыжек спутницы. Но ничего не выходило. Мысли путались, ноги были ватными, в голове гудело.
Они спустились к морю, поднялись на волнорез, пошли по горячим бетонным плитам. Она по-прежнему впереди, он в шаге за ней. Солнце опустилось к самой кромке моря, силуэт мыса, обрамлявшего бухту, стал черным и грозным. Белое платье светилось изнутри, рыжие волны волос пылали в лучах заката.
Коновалов вспомнил уродливо вывернутые пальцы, торчавшие из-под пледа, и посмотрел на ноги девушки. И только сейчас он с удивлением заметил, что она была босой. Бетон должен был обжигать ее ступни. Коновалов даже сквозь толстую подошву своих сандалий чувствовал жар, исходящий от волнореза. Но она, кажется, ничего подобного не ощущала. Шла легко. Плыла.
– Куда вы меня ведете? – спросил он в надежде, что она обернется. Не обернулась и не ответила. Плыла по раскаленным камням молча.
Они шли довольно долго, а волнорез все не кончался. Солнце с тихим всплеском ушло под воду. Зажглись на горизонте огни барж и яхт. Коновалов обернулся и увидел вместо города и набережной россыпь далеких звезд. Город превратился в мерцающую на горизонте галактику, недосягаемую, словно она была в тысяче световых лет от них. Они стояли среди моря вдвоем, рука в руке, Юрий Коновалов и его безымянная спутница.
Не было позади никакого волнореза, только черное зеркало воды в мелких царапинах волн. Неправдоподобно большая белая луна висела над горизонтом низко. Она напоминала театральную декорацию. От луны струился синеватый свет. На этой лунной дорожке они и стояли.
– Фаина, – неуверенно позвал он. Она обернулась. Ее молодое лицо белело в лунном свете. Она улыбалась.
Коновалов понял, как сильно все это время он жалел о том, что разминулся с Фаиной во времени, не встретился с ней до того, как ее лицо покрылось паутиной морщин, а ее прекрасные босые стопы скрутил беспощадный артрит. Но все исправилось само собой: вот же она – стоит перед ним, молодая, рыжая, обнаженная, улыбается мягко и призывно. Он почувствовал, как что-то огромное, горячее, жадное поднимается из самых его глубин, захватывает все его существо, требует схватить эту хрупкую белую фигурку, отобрать ее у старости, присвоить, хранить и оберегать.
– Я люблю вас, Фаина, – выдохнул он.
– Только это и имеет значение.
Как ласково она это сказала. Так ласково с ним не говорил никто и никогда.
– Наверное, потому, что никто и никогда не любил меня, а она любит, – подумал он. Должно быть, подумал вслух, потому что в ответ на эту мысль она обхватила его шею руками, посмотрела в глаза снизу вверх и прошептала: «Люблю…» – и поцеловала.
Коновалов едва не потерял равновесие. Его снова засасывало в водоворот, но на этот раз выбираться из него не хотелось. Он уже не чувствовал ни ее губ, ни языка, нежно водившего по его губам самым кончиком. Только головокружение, вращение по спирали, не имевшей ни начала, ни конца.
Поцелуй длился несколько дней, может быть, неделю, может, две. Сквозь закрытые веки Коновалов видел, как красные всполохи сменяются мглой. Это всходило и заходило солнце. Открывать глаза ему не хотелось. Он боялся, что, пока длился поцелуй, Фаина снова состарилась, покрылась сеточкой мелких морщин и теперь едва стоит перед ним на своих раскуроченных болезнью ногах.
Наконец она разжала объятия, приложила к его приоткрытому рту палец и приказала: «Смотри!»
Он открыл глаза. Они все еще стояли в лунной дорожке, а на горизонте на фоне бутафорской луны чернел знакомый силуэт. Коновалов всмотрелся и увидел мужскую фигуру, стоявшую на плоту. Кругом был штиль, но шаровары на широко расставленных ногах бились на ветру. Он слышал вой ветра в плотной ткани. В руках мужчина держал шест с привязанным к нему флагом.
– Отец! – крикнул он, забыв о Фаине. Она сделала шаг в сторону, но все еще держала его за руку. – Подожди! Подожди!
Мужчина махал ему рукой, махали черные шаровары, махал черный прямоугольник флага.
– Подожди! Я научился плавать! Возьми меня с собой! Папа! – Он выхватил ладонь из пальцев Фаины и успел увидеть ее горькую усмешку, прежде чем море сомкнулось над его головой.
Белая комната
Он утонул, и течение относило его тело все дальше и дальше от Фаины и от отца. Быть утопленником оказалось довольно приятно. Вокруг него суетились маленькие разноцветные рыбки. Они целовали его лицо, и их беззубые прикосновения были легкими и прохладными.
Вдруг кто-то взял его за руку и тихо произнес:
– Давай подниматься…
Коновалов обернулся и увидел перед собой трехболтовку, из-за стекла которой на него смотрела Джо. Джо потянула его за руку, и Юрий повиновался – послушно поплыл за ней, закрыв глаза. Он нарочно их закрыл, помнил, что сам не любил заглядывать в стеклянные глаза тех, кого поднимал со дна.
Джо вытащила его на берег, уложила на что-то мягкое и принялась похлопывать его по щекам.
– Пострадавшему на воде следует сделать искусственное дыхание и, при необходимости, непрямой массаж сердца. Для этого присядьте на колени сбоку от пострадавшего так, чтобы ваши руки стали перпендикулярны его телу, – процитировал он всплывшую в памяти инструкцию.
– Минет тебе сделать не надо, пострадавший? – хамовато спросил водолаз Джо веселым Викиным голосом.
Коновалов открыл глаза и зажмурился. Все вокруг было нестерпимо белым.
– Я умер, – справедливо заключил он. – Теперь буду жить в этом дурацком сне. – Подумал и добавил смиренно: – Ну и пусть…
Открыв глаза второй раз, отметил про себя, что посмертный сон обставлен довольно стильно. Откуда-то слева струился яркий свет, трепыхались белые воздушные шторы. Кресло, журнальный столик, высокий торшер – все было белым. С белой стены напротив на него смотрела черно-белая Одри Хепберн, в шляпе и с мундштуком.
– И ты здесь? – уточнил зачем-то Коновалов. Одри ничего не ответила. В комнате, кроме нее, никого не было. Выходило, что коротать вечность ему придется одному.