– Ничего, что сравнилось бы с раскрытым таинственным делом? Не думала податься в детективы?
– Нет, спасибо, – рассмеялась Сьюзан, – одного дела с меня достаточно. Как ты смог убедиться, я слишком погружаюсь, привязываюсь – в этом моя особенность, а в таких профессиях важна способность отстраниться. Вот у тебя хорошо получается, ты явно на своем месте.
– А ты права, я всегда знал, что буду полицейским. Люблю порядок.
– Везде, только не дома, – не удержалась Сьюзан и тут же поправила себя: – Прости, я не хотела обидеть, просто заметила, что твоему дому недостает настоящего уюта, семейного.
– Все в порядке, я не скрываю своих холостяцких привычек. На уборку у меня точно нет времени.
– Ты был женат?
– Был. Довольно давно и недолго. Жена оказалась карьеристкой, семейная жизнь была для нее слишком мелким озером. Она хотела плавать по-крупному. Ее интересовали финансы, поэтому она быстро поняла, что Ирландии за ее амбициями не поспеть. И уехала в США, сейчас живет где-то между Нью-Йорком и Бостоном и, кажется, вполне счастлива.
– Ты смог отпустить ее из своего сердца?
– Нас привлекло друг в друге несочетаемое, меня – ее независимость, а ее – мое терпение. Но в конечном итоге ничего из этого не вышло. А детей мы так и не завели.
– Дети. Когда я говорю, что у меня есть взрослый сын, то сама пугаюсь. Ведь я не рожала его, и мне кажется, не имею полного права зваться матерью. У меня по этому поводу пунктик. Знаешь, когда-то давно я мечтала, чтобы однажды в мою дверь позвонили и на пороге стояла бы корзина с младенцем. Тогда я взяла бы его и воспитала. Как будто бы так – меньше ответственности, меньше переживаний.
– Или больше.
– То есть я никогда не рассматривала версию, что смогу родить сама. При этом у меня нет проблем со здоровьем или еще чего-то в таком духе. Нет, я просто не считаю, что способна быть матерью. Вот такой вот парадокс.
– Тем не менее ты замечательно справляешься.
– Спасибо. Наверное, я тщетно пытаюсь дотянуться до идеала, созданного собственной матерью, и это сравнение всегда не в мою пользу. Но я действительно полюбила этого мальчика, несмотря на то, что, кажется, это не взаимно.
– Я уверен, ты ошибаешься. Как бы Киллиан ни вел себя, он перебесится… Знаешь, я читал об одном таком случае – женщина взяла из приюта мальчика. Решилась, потому что он был покладистый, умный и воспитанный. Они понравились друг другу, и она без малейших сомнений забрала его домой. Но спустя месяц или два, когда были оформлены документы на усыновление, мальчика словно подменили. Из благовоспитанного ребенка он превратился в исчадие ада. Женщина даже обращалась к психологу, настолько была ошарашена этой переменой. Она винила себя, что не смогла разглядеть в ребенке такого негодяя, которым он оказался: он крушил мебель, оскорблял ее, не ночевал дома и воровал деньги. В общем, она промучилась несколько месяцев и вернула мальчика обратно, сославшись на то, что не в состоянии удержать его в узде. Сдала, как не подошедшую пару обуви.
– Как жестоко. А что сам мальчик?
– Хороший вопрос. С ним работали психологи, они тоже были озадачены не меньше той самой женщины. Тоже не могли понять, что с ним произошло, что послужило толчком к такой перемене. Но он держался очень скрытно, ни о чем не говорил, не желал обсуждать свои переживания. В конце концов нашелся толковый специалист, который разговорил мальчонку. И вот что сказал этот ребенок: «Я проверял ее».
– Проверял? Что это значит?
– Он сказал, проверял, сможет ли она полюбить меня плохим. И если бы она прошла эту проверку, доказала бы, что любит меня любым, у нас все стало бы как раньше.
– Неужели дети способны на такое?
– Почему нет? Они более чувствительны и изобретательны.
– Проверять. Прежде чем допустить к себе. Я могу это понять.
– Ты поэтому всегда держишь дистанцию? Со мной, другими людьми. Я же не слепой, вижу, как ты относишься к окружающим. С уважением, выслушиваешь, даешь советы, участвуешь в жизни других. Но при этом всегда ныряешь обратно в свой кокон, где тебе уютно, где ничего не может случиться.
– Ты видишь меня такой?
Он протянул руку и коснулся ее колена.
– Я вижу, что ты не позволяешь любить тебя.
Щеки Сьюзан вспыхнули, и она с испугом взглянула на Ирвина. Отворот его рубашки чуть заметно шевельнулся, когда на шее дернулась вена, словно пульс на секунду замер в ожидании ее ответа.
– Мне нелегко в этом признаться, Ирвин. Со стороны, наверное, кажется, что мне никто не нужен, да я и сама приказала себе в это поверить. Но есть большая разница между одиночеством вынужденным и осознанным. Первое – это когда ты хотел бы иметь рядом партнера, но тебе это не удается. А второе – что ж, до поры до времени я считала, что отношусь ко второму типу. Что это мой выбор…
– А на деле?
– Я еще не разобралась.
– Быть одиноким – не значит быть несчастным. Люди находят невероятное количество моментов для счастья, даже когда их не с кем разделить.
– Счастье без близких – это как салют без зрителей.
Ирвин хмыкнул.
– Что-то мы с тобой забыли про ужин. Давай закажем?
– Нет, погоди. Я не хочу. Твои слова меня задели. И я думаю, хватит бояться, хватит чего-то ждать. Мы живем здесь и сейчас, ведь верно? И нужно слышать себя и свои желания, следовать за зовом сердца. Мне кажется, сейчас я не хочу никакого ужина. Я даже не буду допивать это пиво, хоть оно и очень вкусное, немцы, как и мы, знают в нем толк… Кажется, я несу околесицу, и надеюсь, не пожалею о том, что скажу. Но сейчас, в эту минуту, я хочу чего-то другого, – она отставила свой бокал и поднялась из кресла. Сделала шаг навстречу, так, что платье качнулось вслед за ее нежным, вкрадчивым движением. Подойдя вплотную к Ирвину, она взяла его за руку.
– Чего-то другого? – внезапно охрипшим голосом повторил он, разворачиваясь за ее рукой. Сьюзан чувствовала, как полыхают ее щеки. «Все дело в перемене климата, не иначе. Все дело в этом освещении, в удаленности от дома, в аромате его одеколона, к которому она уже привыкла и который так необъяснимо волнует. В легкой щетине на его щеках, жесткость которой хочется ощутить всей кожей, чтобы почувствовать себя смелой, настоящей, живой», – лихорадочно думала она, словно глядя на себя со стороны и в то же время чувствуя, как пальцы Ирвина в ее руке грубо, по-мужски подрагивают, выдавая желание своего хозяина.
– Да, ты все верно услышал, – тихо произнесла она и достала ключ от номера – плотную карточку, впившуюся в ее ладонь. – Мне хочется чего-то совершенно другого.
Сьюзан пила утренний кофе в своем номере и не могла перестать улыбаться. Ирвин уже ушел к себе, но комната хранила его запах, и Сьюзан с удовольствием вдыхала его, смешанный с ароматом молотых зерен и воспоминанием о близости, на которую решилась. Ее мысли совсем перепутались, она не понимала ни свое желание переступить черту, ни тело, которое сделало этот выбор, победив доводы разума. Но кажется, именно оно и было благодарно ей: позабытая пьянящая легкость вместо привычной утренней усталости. Хотелось сбросить халат и кружиться по комнате, но она сдержала этот ребячий порыв и глянула на часы – восемь утра. Встреча с семьей Майер назначена на десять. А это значит, они успеют быстро позавтракать.
Через двадцать минут пара уже сидела в небольшой столовой, сервированной под шведский завтрак. Постояльцы, кто в халатах, кто в деловых костюмах, наслаждались свежевыжатым соком и аккуратными бутербродами с ветчиной и омлетом.
– Я такая голодная, – жуя сосиску, проговорила Сьюзан и посмотрела на тарелку Ирвина, доверху наполненную всеми видами предлагаемых блюд, из которых овощи занимали самую меньшую часть.
– Я это уже понял, – подмигнул Ирвин, ласково разглядывая Сьюзан и не замечая утреннюю припухлость ее чисто вымытого лица. – Не волнуйся, я оценил твой жест. Сам я на такое не способен.
– Хочешь сказать, не пригласи я тебя, ты никогда бы не решился?
Он с сомнением пожал плечами.
– Ладно, – удовлетворенно резюмировала Сьюзан, – к этому мы еще вернемся. Сейчас нам нужно сконцентрироваться. Майеры ждут нас к десяти, опаздывать нельзя, мы же в Германии, здесь это расценивается как страшное неуважение.
– Тогда предлагаю поторапливаться, еще неизвестно, сколько нам ехать до их дома. Хотя я бы предпочел никуда не спешить, а подняться в номер и… – Ирвин осекся, увидев, как Сьюзан смерила его строгим учительским взглядом. – Ладно-ладно, выступаем через десять минут.
– То-то же, – поддакнула Сьюзан и допила свой сок.
Без пяти десять они стояли у резных ворот, закрывающих вход в арку, ведущую во двор-колодец, и размышляли, как попасть внутрь, так как никаких признаков кодового замка или домофона не наблюдалось. Но размышляли они недолго. Щелкнул замок, и навстречу им вышла женщина. Увидев незнакомцев, она широко улыбнулась.
– Здравствуйте, я Ани Майер, жена Вольфганга, – на хорошем английском поприветствовала она и гостеприимно посторонилась, приглашая Ирвина и Сьюзан пройти сквозь дворик, вокруг которого сомкнулись старые, увитые плющом стены.
– Очень красиво! – не удержалась Сьюзан.
– Спасибо, нашему дому почти триста лет, мы очень им гордимся. А вон там – наши окна, – Ани, широко шагая, указала на поблекшие от времени стекла с потрескавшейся рамой. – Нам запрещено ставить новые стеклопакеты, чтобы не нарушить… как это по-английски… герметичность фасада?
– Целостность. Новые бы только все испортили, – кивнула Сьюзан. – В Ирландии те же порядки.
Ирвин не проронил ни звука, храня сосредоточенность перед предстоящей беседой. После ночи, проведенной вместе, его лицо словно стало ближе, понятнее, Сьюзан могла прочесть по нему эмоции, которые раньше, казалось, были от нее скрыты. Вот он хмурит брови, размышляет о чем-то. Наверное, о том, какие слова выбрать, чтобы донести новость, ради которой они пришли.
Ани привела их в квартиру с высокими потолками, гулкими стенами и скрипящим полом. Признаки старины, которые сохранила эта семья, передавали дух времен и прекрасно сочетались с предметами обихода – комодом у стены, темно-бордовым диваном в гостиной, шкафом, забитым под завязку книгами и журналами. Где-то гулко тикали часы. Пахло лекарствами и отсыре