Но этим новшеством положение военной элиты при Валенте и ограничилось, причем фамильной монополизации высших военных постов не возникло. О наследственности службы в офицерской среде при Валенте вообще известно довольно немного. За исключением одного случая, у нас нет сведений о детях ни одного из магистров 364–378 гг., как и неизвестно точное социальное происхождение последних. Твердо установленным может считаться только один факт: сын магистра Урзицина, служившего еще при Констанции, Потенций в канун Адрианополя был трибуном промотов (Amm. XXXI. 13. 18). В этом свидетельстве Аммиана, видимо, отразилось уважение к его бывшему командиру, однако подозревать его в “фигуре умолчания” по отношению к отпрыскам других высших офицеров нет оснований, тем более, что он мог бы знать их лично. Скорее все же при Валенте наследственность службы в офицерских семьях традиционно складывалась на низших уровнях военной организации, и, наоборот, можно, на наш взгляд, говорить о своеобразном дефиците командного резерва. Об этом, например, говорит приглашение Валентом, при возникновении чрезвычайных обстоятельств после 376 г., популярного на Западе комита Себастиана и производство его в магистры пехоты (Amm. XXXI. 11. 1). О назначенных в 377 г. магистрами Профутуре и Траяне Аммиан заметил, что “хотя оба… были высокомерны, но неспособны к войне” (Amm. XXXI, 7. 1). После первого же поражения место Профутура, вообще исчезнувшего из источников, занял Себастиан[176], Траян был отставлен (XXXI. 11. 1), но позже восстановлен в ранге (XXXI. 12. 1). Сатурнина в 377 г. возвели временно (ad tempus) в магистры конницы (XXXI. 8. 3), хотя он также не имел боевого опыта, будучи при Констанции в должности cura palatii (Ibid. XXXI. 3. 7). Примечательно, что, несмотря на вызванную чрезвычайными обстоятельствами необходимость удвоения числа магистров[177], Валент ни в чем не изменил принципам своей персональной политики: Себастиан происходил из Вифинии, был дуксом Египта при Констанции; Сатурнин[178] был репрессирован Юлианом; Траян был дуксом, затем комитом Армении.
При Валенте не произошло, очевидно, никаких серьезных сдвигов в административной инфраструктуре верхушки военной организации; исследования А. Демандта показали, что Валент воспринял и оставил без изменений до 376 г. административную схему магистров Констанция и лишь готское восстание заставило отступить от нее[179].
Немногое нам известно и о наличии состояний у имперской военной верхушки при Валенте. Виктор и Сатурнин имели близ Константинополя собственные проастии (PLRE. I. sub. nn.); не исключено, что ей могли обзаводиться легче те из них, которые долго исполняли функции регионального командования, что уже само по себе создавало благоприятную атмосферу для втягивания в хозяйственные отношения подконтрольных провинций. Офицерство могло владеть землями и в частном порядке, будучи уже в отставке. Помимо упомянутых проастиев Виктора и Сатурнина, известно, что землями владел магистр Грациана Сапор (Lib. Ер. 957). Однако, на наш взгляд, для военной верхушки это явление было распространено и практиковалось весьма незначительно, по сравнению с солдатами и младшим офицерством.
Уже в эпоху принципата (в подавляющей массе в Египте) зафиксирована солдатская земельная собственность[180], продолжавшая существовать и в ранневизантийский период. Согласно источникам, основной массой военных поссессоров были солдаты (CTh. VII. 20. 4) и низшее офицерство (как, например, Фл. Виталиан и Фл. Абинней)[181] постоянных гарнизонов дукатов. В этом плане примечателен закон 386 г. на имя префекта-августала: “Мы приказываем твоему оффикию и оффикиям исполняющих обязанности наместников провинций все налоги по провинциям Фиваиде и Августамнике взыскивать, собирать, в конце концов, принуждать таким образом, чтобы, если в упомянутых провинциях были военные поссессоры, с них в таком же размере взыскивалось через военный оффикий” (CTh. I. 14. 1). Думается, что на дуксов этот закон реального воздействия не оказывал, поскольку они не только в нем не упомянуты, но и в качестве глав военных канцелярий вряд ли стали бы обращать его против себя. Поэтому вопрос о том, были ли дуксы, равно как и военные комиты, в числе военных посессоров, довольно проблематичен. С другой стороны, регулярные перемещения командующих пограничной армией во второй половине IV в.[182], видимо, делали непривлекательными для многих дуксов приобретение земельных имуществ по месту службы вследствие слабых возможностей контролирования их хозяйственного функционирования в случае назначения их в новые, более удаленные от прежних, дукаты. Отсюда следует, что местная, провинциальная, военная элита предпочитала обогащаться, используя возможности государственного аппарата.
Одним из таких средств был так называемый “военный патронат”, спектр оценок которого в историографии весьма широк: от безоговорочного признания до не менее безоговорочного отрицания. Спорными продолжают оставаться и реконструкции тех конкретных механизмов, которые позволяли реализовываться военному патронату как специфической форме позднеантичных патроциниев. Целый ряд исследователей не сомневаются в том, что экономическая мощь офицерства в качестве провинциальных землевладельцев была той основой, на которой процветал патронат. Давно практикуются и схемы, пытающиеся обобщить эволюцию военного патроната в IV в., который “обнаруживается сначала у низших рангов около середины IV в. в папирусах Абиннея, достигает ко времени Либания средних рангов, а в 399 г. в кодексе Феодосия называются в качестве patroni также magistri militum и comites”[183]. Представляется, однако, что более пристальный анализ всех трех составленных в одной концепции данных в отдельности выявляет их разнородность, крайне слабую взаимосвязь, позволяющую сомневаться в общих выводах концепции, Например, изучение применения термина patron в архиве Абиннея в 11 папирусах, в которых он прослеживается (P. Abin. 4; 25–29; 31; 34–37), показывает, что он использовался в качестве формулы обращения младших по званию и низших по социальному статусу к старшему, даже без тени намека на отношения патроциния-патроната. Как правило, он применялся в кратких отчетах эпимелетов и актуариев военной анноны (P. Abin. 4; 26; 29), наборщиков рекрутов (35), доверенных лиц Абиннея (25; 36–37), в служебных рекомендациях (31), просьбе об отпуске сына (34); в двух случаях — в жалобах деревень на насилия солдат (27–28), находящихся под командованием Абиннея, с угрозой обратиться в город за помощью к своему землевладельцу и препозиту Кастину, т. е. о военном патронате в этом собрании папирусов вообще нет речи. Папирологи полагают, что полисемия слова “патрон” не позволяет рассматривать его как индикатор патроциниев, за исключением того случая, когда оно прямо ассоциируется с “geuchos”. По наблюдениям И. Ф. Фихмана, во всем обширном собрании оксиринхских папирусов имеется лишь одно упоминание военного в качестве патрона, а именно в Р. Оху. XII. 1424 от 318 г.[184] Хотелось бы отметить, что и литературным источникам не чужда такая же семантика термина “патрон”, исключающая отношения патроциниев. Так, Аммиан сообщает, что протектор Антонин, некогда преуспевающий купец, обратился к магистру Урзицину: patron et dominus (Amm. XVIII. 8. 5).
Все еще спорными в оценочном плане продолжают оставаться данные Либания из речи “О патроциниях”. В компромиссной гипотезе Ж.-М. Каррье реконструкция исходит из того, что военные выступали патронами лишь собственных колонов и держателей. Антимилитаристская же риторика Либания, сильно абсолютизирующая отдельные факты, была обусловлена конфликтом “муниципальной аристократии и военной плутократии” из-за колонов, бежавших от гражданских собственников к военным[185]. Компромиссным в концепции Ж.-М. Каррье продолжает оставаться допущение того, что военные (не ясно, какого уровня) превратились в землевладельцев, конкурирующих с куриалами. Однако сведений о крупных перемещениях земельной собственности, которые позволили бы на руинах муниципального землевладения возникнуть крупным массивам бывших офицеров, либо военных, находящихся на службе, нет. Тем более о таких крупных новых поместьях, владельцы которых могли бы себе позволить в силу богатства и влияния патронировать по отношению к колонской округе. С другой стороны, справедливо подмечено, что в “De patrociniis” не упоминается, “что генералы действительно становились собственниками защищаемых ими земель”[186]. И уж во всяком случае данные знаменитой речи Либания плохо стыкуются со сведениями архива Абиннея в плане нарастающего развития в IV в. военного патроната.
Столь же непросто обстоит дело и с упоминанием высшего офицерства в качестве предоставляющих патроцинии под 399 г.: “Мы определяем, чтобы тот, кто пытался предоставить патроцинии, какого бы он ни был достоинства: магистра ли обоих родов войск, либо комита, или из проконсулов, викариев, августалов, трибунов, или сословия куриалов, либо какого-то прочего достоинства…” (CTh. XI. 24. 4). Хотя военные и обладали определенными властными позициями, делавшими их защиту привлекательной для населения, отмечают специалисты, с другой стороны, “при чтении юридических источников не возникает впечатления, что использовавшийся военными патронат был тем, что доставляло правительству заботу. Офицеры, гражданские, чиновники, частные лица названы беспорядочно, без того, чтобы какая-то группа была пожалована особым вниманием”