— Смотри, Микула: вот на этом месте мы встретимся с ними. Если есть раньше этого затона твои лабазы, деревеньки, ещё что-то — вывози. На эту сторону от Вышгорода войско их не переберётся.
Чародей сидел за столом над крупным участком карты, где вился черной гадюкой Днепр, куда впадали поочерёдно Припять, Тетерев и Десна, реки поменьше. Ниже окраин Киева карта не шла, как не было на ней ничего и выше деревушки Теремцы, что будто на острове стояла меж Днепром и Припятью. Напротив князя сидел, прея, но отчаянно стараясь делать важный и грозный вид, Микула Чудин, боярин из первой пятёрки, фигура в городе известная и уважаемая. Вышгород был, так скажем, одним из центров его интереса, поэтому Всеслав решил предупредить и проинформировать его, пусть и кратко, о планируемых событиях ближайших дней.
— Говорят люди, много ляхов нанял Изяслав, — утерев пот рукавом богатой шубы, выдавил боярин.
— Знаю. Почти две тыщи рыл, вместе с теми, кто с ним сбежал, обратно идут, — кивнул согласно князь. Заметив, как расширились глаза Микулы. Он, видимо, точными сведениями не владел. Ну, это и понятно — источники информации у них были разные. У Чародея — разведданные, а у него — «люди говорят». Самый «верный», и уж точно самый цитируемый источник во все времена, вечный «ОБС», «одна баба сказала».
— У тебя ж столько воев нету, чтоб такой силище отпор дать! — не удержался он.
— У меня, Микула, много чего другого есть. И с Дедом Речным у меня уговор. Поэтому просто знай: за тот затон ляхи не пройдут. Если успеешь людей своих сохранить — хорошо. Они, кто бы что ни говорил, главное богатство земель наших. Денег всегда можно ещё заработать, быстро это. Людей же новых растить гораздо дольше. Беречь их надо, боярин, — не удержался от напутствия Всеслав.
— Верно молвишь, княже, всё так. Благодарю за приглашение и за то, что упредил. Завтра же никого из моих в тех краях не будет, всех в детинце укрою от греха, — кивнул Чудин.
— Добро. Как домой пойдёшь — найди на подворье Глеба, сына моего. Был у него интерес к тебе торговый, что-то с тканями связанное. Послушай, вдруг сговоритесь о чём нужном да полезном?
Потное красное лицо Микулы осветила надежда близкого барыша, и из гридницы он выходил шустро, кланяясь как-то чуть ли не боком — так спешил с Глебкой не разминуться.
Время летело быстро. Хоть и казалось, что тянулось еле-еле. Вроде бы короткие зимние дни пролетали стрелой, но за этот полёт успевалось столько всего, что и не рассказать сразу. И ночами, понятное дело, спать особо тоже не доводилось. Урвать пару-тройку часиков вышло только перед самой встречей с оккупантами, и то после скандала, что взялась устраивать Дарёна: мол, князь ты, или вой простой? Чего сам во всё лезешь-то? На тебе вся земля эта, все люди на ней, так и поберёг бы силы-то перед встречей с супостатами! Всеслав не стал спорить, помня об услышанном от меня, что от настроения будущих матерей зависит здоровье их ещё не родившихся детей. И мы снова оказались за тем самым привычным столом, что витал над ложем, пока тело княжье отдыхало от дневных и ночных забот и тягот. И опять «прогоняли» по шагам план завтрашнего дня. И вновь не могли найти вдвоём ничего, что стоило бы хоть как-то улучшить. Ясно, что тонких мест в плане было достаточно, но ни моих, ни Всеславовых знаний не хватало для того, чтобы уверенно что-то исправить, тем более за те несколько часов, что отделяли от встречи с двоюродным дядей. Который привёл вражье войско на Русь. И на смерть.
Выдвигались сильно затемно. Не вышло ещё Солнышко, даже край неба над Днепром не окрасился в розовый. Зато Луна висела полная, огромная, зловещая. Но никто из дружины не верил в бабьи сказки о том, что на полную Луну ведьмы, черти да упыри хороводят по земле, пугая, путая и смущая живых людей. А если кто и верил, не признаваясь в этом даже себе самому, то всё равно был полностью уверен в том, что из всех на свете колдунов и прочей нечисти самый страшный — Чародей Полоцкий, князь наш батюшка, что впереди всех вон на верном Буране, летучем скакуне, едет да с воеводой Рысью пересмеивается о чём-то. А раз они и в ус не дуют, то и нам недосуг. С такими начальными людьми некого бояться. Нас все пугаться должны, до пота, до судорог, до полных порток. Ну, это когда дружина вой поднимет, конечно.
Ждановы затаились в нишах под берегом, что едва успели выдолбить до тех пор, пока не стали появляться в поле зрения дозорные ляхов. Здоровенные плетни с намороженным снегом вес имели, конечно, неприличный, но среди копейщиков-великанов хилых не водилось. А вдвоём-втроём они, пожалуй, могли и избу за угол поднять и на другую улицу переставить.
Над ними, укрывшись белёными холстинами, на которые в этих краях был теперь жуткий дефицит, лежали на тулупах и полстях-шкурах Яновы стрелки, и из сотни, и пришлые. Пять десятков нетопырей ушли вперёд ещё вечером, и где находились они, мы с князем могли только догадываться. Как, в принципе, и насчёт остальных-прочих — ни с берега, ни с реки увидеть хоть одного ратника было невозможно. Дед-Солнце взбирался на небосвод медленно, будто нехотя, рассыпая лучи на мёрзлые берега великой реки. Но, пожалуй, даже он бы никого не заметил.
Здесь река делала небольшой изгиб, уходя правее, в сторону Любеча и Чернигова. Войско поляков, что спалило вчера дотла три пустых побережных малых сельца между Припятью и Тетерев-рекой, начинало вытягиваться из-за этого поворота. Красиво шли, залюбуешься: вылетевшие было первыми сторожа-дозорные развернули коней чуть ли не в воздухе, рванув обратно. И потянулись основные силы.
По флангам, вдоль берегов, выступала шагом тяжёлая конница. За ней виднелись и лошадки поменьше. По центру шагали ровно, чинно, закованные в железо пехотинцы с копьями, мечами и топорами. Мечников было немного, от силы десятка три на всю эту бесчисленную тучу. То ли денег Изяславу не хватило, то ли слишком умными оказались гордые паны, заслужившие право носить мечи, оружие дорогое и статусное. По большей части же пехоту составляла толпа всякого сброда, вооружённого кто во что горазд, от топоров до рогатин и просто дубин. И вся эта братия продолжала вытягиваться из-за поворота, надвигаясь на нас, как цунами.
«Ого, страшная штука!» — отметил Всеслав, «увидев» образ высоченной волны, что приходит из океана и сметает на берегу всё: людей, машины, деревья, высокие каменные дома. «Только эти пожиже будут. И эту твою „цуна́мю“ мы им сами устроим.»
Дед-Солнце будто нарочно остановился в зените, на самой верхней точке, глядя на суету и мельтешение забавных людишек, как малыш, застывший возле муравейника. Я, когда маленький был, любил наблюдать за деловитыми чёрными мурашами, когда выпадало свободное время и мама не видела. Нечасто удавалось, потому, что по маминому мнению, ребёнок должен был всегда быть на виду и занят полезным. Эти два непременных условия изрядно попортили мне настроения в дошкольную и школьную, военную и послевоенную поры.
И так же, как карапуз возле шевелящейся горы из хвоинок, Солнце вряд ли догадывалось о том, что же это тут происходило. Почему с одной стороны реки стояли сверкавшие бронями отряды, бесчисленное множество пеших и конных, заполонивших собой всё русло широкой реки, протянувшись до самого поворота чуть ли не на три версты, а с другой за их появлением наблюдала группа из пары десятков всадников? Причём без страха или удивления, будто тоже на мурашей смотрела, а не на смерть свою лютую.
От огромного воинства отделились три всадника и неторопливо направились вперёд. Кони их были сытые, гладкие, дорогие. Под тем, что в середине, гнедой красавец с тёмной гривой, Под пузатым бородатым здоровяком в ярком, шитом золотом кафтане и в красной шапке с высоким павлиньим пером сверху — конь, на которого сразу сделал стойку Алесь: вороной гигант, чуть ли не на полный аршин выше остальных лошадей. Третий всадник восседал на снежно-белом жеребчике, и был, судя по сутане, монахом.
Всеслав внимательно смотрел на то, как шагали неспешно кони вражьих вожаков. Он знал, что Болеслав направил с дядей воеводу Сецеха, что славился беспощадной жестокостью, особенно к чужеземцам. Хотя его и свои недолюбливали и откровенно побаивались. В сутане был, надо полагать, Ламберт, епископ Кракова. Центр композиции являл собой раздувавшийся от предвкушения скорой победы Изяслав Ярославич, бывший великий князь киевский.
Вспомнилось, как когда-то давно старший сын сказал, глядя по телевизору выступление одного хорошего артиста, который со временем стал не то театральным менеджером, не то вовсе партийным деятелем: «Да, прямо видно, как в нём с каждым годом всё меньше Владимира, и всё больше Львовича…». Смотря сейчас на двоюродного дядю, Всеслав тоже отмечал, что в нём стало гораздо больше Изи, чем Славы.
— Отец Иван, давай прокатимся до них, — неторопливо сказал Чародей, легонько подталкивая Бурана пятками и кивая Рыси. Троица оккупантов уже преодолела больше половины расстояния, что отделяло их полки от наших десятков.
Патриарх, что смотрелся в кольчуге на коне так, будто войском руководил именно он, качнул бородой и двинулся рядом. Так на переговоры и приехали, слева Гнат, справа поп.
— Не смог больше негодяев найти, подлец⁈ — взвыл первым Изяслав, когда между нами было ещё метров двадцать. — Разбежались твои голодранцы полоцкие, пёс!
— И тебе не хворать, предатель и изменник, — спокойно поприветствовал дядю Всеслав. А я отметил, как залила лицо бывшего великого князя нездоровая краснота, да аж до синевы. Инсульт бы не разбил, а то он так нам всю игру испортит.
— Как ты смеешь так говорить со мной, щенок⁈ — о, а теперь и вовсе на визг сорвался. Точно того и гляди Кондрашка хватит Изю. От Славы тут не было и следа.
— Ты, тварь подлая, крестное целование преступил, да ещё и братьев своих подбил на это. Ты город, что клялся хранить да беречь, бросил, сбежав трусливо. Ты на Русскую землю привёл воров и убийц. Я говорю чистую правду, как велят мне вера православная и честь воинская, о которых ты, паскуда, знать, и слыхом не слыхивал! — в голосе Чародея отчётливо слышались лязг мечей, рёв пламени и рык дикого, лютого зверя.