В это же время, по случайному стечению обстоятельств, о котором с печалью в голосе рассказал Гнат, в Турове вусмерть упились брагой Мстислав и Святополк Изяславичи, что следовали за отцом со своими малыми дружинами, но отчего-то задержались на день в древлянской земле. На вопрос, откуда ве́сти, Рысь сообщил, не меняя скорбного выражения лица:
— Птичка одна напела… Безногая.
За неполную неделю из рода Изяславова осталась только дочь Евпраксия. Она продолжала гостить в Гнезно у Болеслава вместе с женой, а теперь вдовой Ярополка, Ириной, она же — Кунигунда Орламюндская, и женой, а теперь тоже вдовой Изяслава, Еленой, она же — Гертруда Польская.
Тут мне вдруг не ко времени вспомнилась история от старшего сына. Им в школе рассказывали про аббревиатурные имена, что были в ходу в советское время: памятные Вилен — «Владимир Ильич Ленин», Ким — «коммунистический интернационал молодёжи», Дамир — «даёшь мировую революцию», и наиболее запоминавшаяся школьниками Даздраперма — «да здравствует первое мая». Один из одноклассников сына тогда уверенно добавил: «А ещё Гертруда, сокращённо от Герой Труда!». На что учительница мягко ответила: «Версия интересная, но я не уверена, что мама Гамлета была Героем Труда.».
В общем, в результате череды тщательно спланированных случайностей и необъяснимых загадок, ситуация на политической карте Руси и Восточной Европы поменялась разительно. Немецкая и польская ночные кукушки, которые, как известно, любую дневную перекукуют, гостили у родни в Гнезно. И вряд ли планировали возвращаться. Хотя, они же ещё даже не знали о том, что так резко сменили матримониальные статусы.
Оставшиеся до́ма Ярославичи подписали прилюдно соглашения, по которым, как потом будет принято говорить, находясь в здравом уме и трезвой памяти, без сомнений поменяли на спокойную, долгую и безбедную жизнь возможные и крайне туманные в перспективе посягательства на великокняжеский титул. Святославу и Всеволоду, особенно Всеволоду, было предельно понятно, что синица в руках гораздо лучше. Потому что и руки на месте, и в них что-то есть. А могло бы и не быть. Ни того, ни другого.
От полученных новостей Всеслав нахмурился сильнее обычного. Нетопыри и их главарь, страшный воевода Рысь, которым, наверное, до сих пор пугали детей в Новгороде, смотрели на князя с непроницаемыми выражениями на лицах, будто деревянных или каменных. Вспомнив про Новгород, Чародей задумался. И я с ним вместе.
Тогда крик до небес поднялся на всю Русь — как смел наглый полоцкий князь сунуться в вотчину старшего сына самого́ великого князя Киевского⁈
Мстислав, не переживший, как только что стало известно, сурового Туровского гостеприимства, сидел тогда в Новом Граде, пытаясь подмять под себя всю речную торговлю севера и запада. На севере получая с берегов стрелы от чуди и лопарей, а на западе от латгалов. Поперёк горла стояла сыну великого князя имевшаяся у Всеслава договорённость с независимыми и гордыми племенами, по которой бесплатно двигаться по Двине в Варяжское море и из него могли только полоцкие корабли-лодьи. Договариваться с ними о мире начинал ещё Всеславов прадед, а столь ощутимые плоды это стало давать только при самом Чародее. Спокойные, холодные и невозмутимые дикари не желали даже разговаривать ни с кем из русов, просто не считали это нужным. Вам надо плыть? Платите тому, чьи суда могут ходить по нашей реке. Ясно же, ничего же сложного? Но, как выяснилось, не для Мстислава. Тот не придумал ничего умнее, как отрядить к непокорным толпу своих и отцовских душегубов, да ещё наказав тем назваться полочанами и намалевав подобие Всеславовой печати на щитах! Каким способом удалось тогда Рыси и Третьяку удержать озверевшего от ярости Чародея от мгновенной атаки на мерзавца — никто не знал. Чудом, не иначе. Боги уберегли. И с латгалами, потерявшими больше двух десятков ратников, они же, Боги, сподобили уговориться о совместном походе на Новгород, чтобы примерно наказать лживых негодяев. Выжидать же и полоцкие дружинные и лесные союзники умели одинаково хорошо. Поэтому сперва осадили Псков, продержав блокаду до тех пор, пока не выгребли их обозные всё, что можно было, с пригорода и окрестностей. Людей не трогали, последнее не забирали. А через полтора года повстречались со Мстиславом на Черёхе-реке, отплатив за обман и оскорбления в полной мере, разбив новгородскую рать наголову.
Латгалы не могли сами расквитаться с соседским князем, сил не хватало и умений. Всеслав плевать хотел и на Псков, и на Новгород, и на Киев. Но не на честь свою и не на правду. В его понимании он просто защищал друзей, своих людей, пусть и чужого племени. А что город со всех пяти концов подпалили да едва дотла не сожгли, так это случайность была. Ну хорошо, четыре случайности. А про колокола и светильники просто само тогда как-то вспомнилось — полным ходом шло строительство Софии Полоцкой, предстояли отделка и украшение. Вот и прихватили из Новгорода, взятого на меч, сувениров, полезных в хозяйстве. Кто ж знал, что потом попы́ тамошние растреплют всё по-своему: Чародей, мол, богопротивный гадкую языческую казнь над святым храмом Господним учинил! Не просто бронзу дорогую прихватил, не колокола с паникадилом снял — язык вырвал дому Божьему да ослепил позорно! И стоять теперь Новгородской Софии слепой да безголосой, на поругание отданной. Это, конечно, очков к имиджу Всеслава в тех краях не прибавило. А Мстислав тогда утёрся и ускакал к папе в Киев. Чтоб уже через несколько недель снова встретиться непроглядной морозной мартовской ночью с Чародеем у Немиги-реки, при поддержке папиного войска. И там утереться уже обоим, всей семьёй.
Нет, ничего хорошего в убийстве даже таких родичей Всеслав не видел. Но считал эти действия вполне и неоднократно оправданными, и направленными на то, чтобы мир на земле русской сберечь, людей живых. Тут тоже не работали загадки и предположения «если бы да кабы». Цена не располагала к играм и шарадам. Если у врага есть шанс причинить тебе вред — надо сделать так, чтоб не было. Ни шанса, ни врага. И тут я с ним снова был вполне согласен.
— За вести благодарю вас, добрые вои Василий и Михаил. Жаль, отдариться мне не́чем пока, не рассчитывал, что до дела кого-то награждать понадобится, — потёр лоб князь.
Все трое нетопырей возмущённо загудели, что они, мол, не для денег, а для души старались, и подарками просили не обижать. Работу сладили хорошо, похвалил князь-батюшка добрым словом — и хватит. А лучшей наградой почтут возможность в новом тайном деле поучаствовать, потому и гнали с волынских земель без устали, лишь бы успеть. И успели.
— Добро, други. До завтра отдыхать всем да сброю проверить-подогнать. Завтра в ночь выходим. Две пары лыж, думаю, нам Судовы люди найдут. Идти долго, выспаться надо крепко. Вперёд! — скомандовал Чародей. И Мишка с Васькой пропали, будто их и не было. На дерево, что ли, обратно заскочили?
— Кто ж их так выучил-то, лиходеев! Вроде и глаз не спускал, а куда делись — не приметил, — с удивлением и восхищением обратился князь к воеводе.
— Сам диву даюсь, друже. Думаю, прямо из мамок такими народились. Ну, или потом у одного оборотня в дружине поднатаскались малость, — широко улыбнулся в ответ друг. И к кострам они снова поехали шагом, бок о бок, перешучиваясь на предмет успешного взаимодействия волков и летучих мышей.
Спать под открытым небом в окружении почти полутысячи воинов, возле костров, под шум ветра в чёрной еловой хвое только с непривычки трудно и тревожно. Тем, кто проскакал за трое суток почти пять сотен вёрст по лесам и мёрзлым болотам, трудно было не спать, хоть сидя, хоть стоя. Ратники нашей полусотни отрубались, как грудные дети, мгновенно, с недожёванным куском мяса во рту или на середине фразы. И не мешал им ни мелкий снежок, что чуть порошил с серого низкого неба, ни ветер, ни храп богатырский товарищей, от которого, пожалуй, проснулись в здешних лесах все медведи. Но подумали, принюхались, и заснули обратно. От греха.
Просыпались со стонами и руганью, разминая-растягивая натруженные и занемевшие за ночь жилы. Обтирались, удивляя Судовых, снегом, скинув одежду. Приплясывали у котлов над кострами, обжигаясь огненными мясной ухой и взваром. Проверяли брони и подбитые лосиными шкурами лыжи. Для того, чтобы выстроиться походным порядком и махнуть в начинавший темнеть лес. Через несколько минут лишь светлые нитки дыма и па́ра от закиданных снегом костров да плотно утоптанный снег давали понять, что на этой опушке кто-то ночевал. Кто-то, вслед за кем тянулась длинная двойная полоска лыжни, уходившей за чёрные еловые стволы и пропадавшая там во мраке и холоде.
Справа от города, что мирно спал за высокими стенами, возвышался холм, лес с которого свели ещё при первом короле Польши Болеславе Храбром. Поговаривали, что теперь на этом холме при полной луне собирались ведьмы и черти, устраивая шабаши и оргии. Были те, кто своими глазами видел это, и монахи о том говорили часто. Но полнолуние прошло с неделю назад, поэтому на лысый пригорок никто особо внимания не обращал. Всеслав знал и про легенды, и про слухи, и про привычки горожан. Про то, как одевались, что ели, сколько пили и о чём при этом беседовали в Люблине, ему подробно рассказывали и нетопыри, и местные. Ну, относительно местные, но в этих краях бывавшие часто.
Спавшие сурками на посту вокруг костра перед главными городскими воротами стражи Гнатовых злодеев даже расстроили. Они, будь их воля, наверняка выдумали бы что-нибудь забавное: прирезали бы их втихую, а потом развесили на стене, ну или хотя бы сажей вымазали. Но воля была не их, а княжья, поэтому от строгого наказа ни Васька, ни Мишка не отходили. Сделав то, что требовалось, взобрались неслышными тенями на городскую стену и замерли до поры на стропилах надвратной башни. Искать чужаков здесь, задирая головы, вряд ли пришло бы на ум самому подозрительному из ляхов. Ловко князь-батюшка с воеводой выдумали.
Когда щербатая Луна, уходя на запад, к чехам и германцам, уступая место высокому холодному Солнцу, осветила в последний раз просыпавшийся город, со всех сторон разнёсся протяжный, леденящий душу волчий вой.