Дарёнка тут же приняла смиренно-ангельский вид, сложив ручки и потупив глазки, где за ресницами продолжали плясать чертенята.
— Тебе — шуточки, а она, упаси Боги, решит, что с мужем так и надо себя вести. Вожжами потом не тебя, её пороть станут! — тоном строгого наставника продолжал выговаривать князь, незаметно подступая к жене. А потом неуловимо очутился рядом, обнял бережно и звонко чмокнул в румяную щёку.
На общий смех, счастливый Дарёнин и явно облегчённый Леськин вышла запыхавшаяся Домна.
— Звал ли, князь-батюшка?
— Звал. Да с этими бабами всё из головы вон, — князь снова потёр шрам над правой бровью ногтем большого пальца, вспоминая, что за мысль прогнал этот спектакль, — А! Точно! Ну-ка все трое за мной, так даже лучше будет.
И он шагнул по ступенькам вниз, держа под локоть жену. Которая, не удержавшись, шепнула-таки Домне и Лесе, семенившим следом:
— Видали? Трое! Говорю же — ходо́к!
Мастера вскочили на ноги после того, как Всеслав кашлянул. Второй раз, погромче первого, на который отрешённые научно-практические деятели не обратили ни малейшего внимания.
— Значит так, орёлики. Как и раньше всё: я задумку говорю, а вы её потом до ума доводите. Ничего нового. Готовы внимать с почтением? — собрал внимание Чародей.
— Обожди ради Христа, батюшка-князь! — взмолился Фенька-Ферапонт, подорвавшись с приступки обратно в погреб, едва не потеряв валенок. Кондрат только брови поднял и рот разинул, глядя на неожиданно ускорившегося коллегу.
Но гончар вынырнул обратно буквально через несколько секунд, сунув в руки плотнику несколько листов бересты, скреплённых железными колечками с прорезью на тонкой тёсанной дощечке. Таких «блокнотов», именных, кстати, Кондрат наделал по пять штук для каждого из их «шарашки». Свен, Фома, они с Фенькой да волхв с патриархом Всея Руси удобство придумки оценили сразу.
Усевшись, хотя скорее даже упав на приступочку рядом с другом, Ферапонт положил недоежедневник-планинг на колени, открыв на чистом листе, взял поудобнее свинцовый стерженёк в «рубашке» из разделённой вдоль и склеенной заново веточки с выбранной сердцевиной, и замер, распахнув глаза. Рядом совершенно синхронно то же самое проделал и Кондрат. Выглядели они точь-в-точь как первоклассники, глядевшие во все глаза на первую учительницу. Эдакие сорокалетние бородатые первоклашки с сединой и мозолями, твёрдыми, как лошадиное копыто.
— Так. Про подъёмник помните? Почти то же самое, — начал князь, внутренне усмехнувшись над картинкой с лопоухими бритыми мальчишками из школы в Марьиной Роще. В далёком, тяжёлом и голодном 1943 году.
Сложного не было ровным счётом ничего, но плотник с гончаром смотрели на меня во все глаза, будто я рассказывал, как ловить Жар-Птицу или добывать философский камень. Сперва это удивляло, потом смущало, а потом я, вроде, и привык уже как-то. Главное — понимали и делали, с азартом и огоньком, добавляя что-то от себя, от чего задумка только выигрывала.
Уходили мы с Дарёнкой, оставив за спиной группу из изобретателей и будущих испытателей очередной прорывной новинки, которую решили, не выпендриваясь, назвать «стиралкой». Бочка, ручка, ось и пара шестерёнок, чтоб крутить было полегче. Женщины, особенно древлянские, наверняка справились бы и так, но мы решили следовать старому правилу: «делать надо хорошо, плохо само получится». Фенька озадачился тем, как сделать «богатую» версию, с резьбой и прочей красотой. Кондрат начал накидывать варианты про ременную петлю к педали, как у новомодного токарного станка, над которым он трясся, как наседка. Приятно всё-таки иметь дело с увлечёнными людьми. И очень приятно было чувствовать спиной восхищённые взгляды Леси и Домны, а щекой — Дарёнин. Всеслав даже плечи ещё шире расправил, выставив вперёд бороду: ляхи, конечно, ляхами, но придумать, как облегчить жизнь русским бабам — это дорогого стоило. В духовном плане. В материальном — Глеб посчитает, он в таких делах уже стал признанным экспертом.
А вечером, когда Ставка собралась привычно обсудить ближние горизонты, в комнатку, опасливо постучавшись, заглянул сперва один из Алесевых, порадовав новостью, что возвращавшиеся от Сандомира нетопыри прошли Вышгород и скоро будут дома. А буквально следом за ним влетел Рысь, с распаренным лицом и окровавленными ладонями:
— Слав, спасай! Там брат Сильвестр того и гляди помрёт!
Глава 19Эхом забытых веков
Князь вылетел прямо через стол, едва не зацепив, не сбив с лавки отца Ивана, что успел сдвинуться в самый последний миг, даже несмотря на свой наверняка богатый прошлый опыт.
— За мной! — рявкнул Чародей на бегу Вару с Немым, что и так скользнули следом. Рысь летел на пару шагов впереди, словно указывая дорогу.
— Где? — Всеславов голос опять стремительно переставал походить на человеческий. Но старый друг понимал его и вовсе без слов.
— В лазарете уже. Дару я кликнул, — судя по тому, что дыхание чуть сбивалось даже у вожака лютых нетопырей, он и побегать, и повидать успел вдосталь.
— Что там? — как можно было одновременно рычать слова, где не было подходящих звуков, и шипеть их же по-змеиному — не понимал даже я, находясь здесь, внутри. Подумалось, что, услышь я подобное от кого угодно снаружи — совершенно точно испугался бы. Невзирая на возраст и весь свой такой разный опыт.
— Звоновы жулики домчали чудом. Говорят, на переходе с половецких земель на наши ждали его засадники какие-то. Умелые. Едва провожавшие степняки из виду скрылись — напали. Там с десяток воинов было при трёх санях. Троих холодными довезли, один Сильвестр ещё дышал вроде, — отрывисто и зло бросал через плечо Гнат, не снижая скорости. К стенам жалась дворня, либо самостоятельно, либо придавленная к брёвнам тяжёлыми руками нетопырей. Которых в тереме стало заметно больше, чем обычно. Это, как и злой запалённый голос воеводы, наводило на исключительно безрадостные мысли.
В «операционную» ввалились всем скопом, тут же кинувшись к кадкам, возле которых уже ждали монахи-санитары, что быстро помогли и помыться, и одеться.
Я уже был у стола, когда вбежали Дарёна. И Леська с ней. Но в срочной анестезии необходимости не было. Наоборот, были все шансы, что потребность в ней вот-вот пропадёт совсем.
Изо рта шпионского монаха сочилась тёмная кровь. Судя по пятнам на всём пути и насквозь мокрой шубе, что валялась здесь же в углу, внутри Джакомо Бондини её, крови, сейчас было от силы стакана два-три. Остальная вытекла по дороге из двух небольших отверстий на груди и на спине. Минуя торчавший в них арбалетный болт. Кто бы его ни отправил — дело своё он знал отлично. Такой выстрел прямо в сердце в этом времени шансов не оставлял никаких. Да и не только в этом. Но монах каким-то невозможным, недопустимым образом продолжал очень плохо, но дышать. И пульс у него сохранялся. Мало шансов, ох, как мало.
— Дарён! — рыкнул Всеслав. И тут же «отступил назад», уступая мне оба тела: и монаха на столе, и наше с ним, одно на двоих.
То, что пятна были тёмными, я заметил сразу, когда глянул на стол, пока мылся. По пятнам на снегу, ступенях и крыльце ставить диагнозы нас не учили, призывая верить своим глазам, но не настолько. Крови налилось много, но он продолжал дышать, а, главное, прощупывался пульс. Значит, даже при такой кровопотере сохранялось какое-то давление. А, значит, вряд ли были перебиты крупные артерии. То, что аорта цела, сомнений не вызывало. С минимальным её повреждением не то, что до Киева не довезли — «мама» сказать не успели бы.
А потом пошла работа. Удивила Леська, что не только не осела у стены, закатив глаза, а подошла к столу, перед этим помыв руки по локоть и надев халат, который ей выдал удивлённый монах-санитар по кивку. Дарёниному, не моему. Мне кивать было вообще некогда. Странно, в операционной нарочно не топили сильно, чтоб прохладно было, холодновато даже, а пот мне Вар прихваченной со столика «клювом»-зажимом прожаренной холстиной утирал уже в который раз. Хорошо, что инструмента теперь было гораздо больше, чем тогда, на насаде, когда спасали геройских защитников Дары и Вольки.
Подойдя ближе и осмотревшись, продолжая отказываться валиться в обморок, Леся неожиданно «включилась» в «наркозную» песню княгини. Сперва только в каких-то отдельных местах, а потом и полностью.
— Уйми её, княже! — прохрипел Вар.
Полусекундный взгляд мельком на них с Немым показал, что оба вот-вот сползут под стол, «прихваченные», попавшиеся под волну двойного наркоза, что явно работала «по площадям». И которую я отключил, не имея времени и возможности на слова и жесты, пинком в голень ведуньиной внучке. Та айкнула и петь перестала. Вернув мне ассистентов. Без которых уже было никак.
Понимая, что шансов у меня, пожалуй, всего один, и тот слабенький, я снова рискнул. Резкий разрез над грудиной, от ключиц и до самой «белой линии», подсушить — и завести ту самую «нитяную пилу», которой так и не светило теперь стать «пилкой Джигли», за чуть приподнятую крюками костную пластину.
Звук, что издаёт кость, которую пилят, передать словами вряд ли возможно. Как и то, о чём думали «коренные жители» одиннадцатого века, глядя за тем, как великий князь Киевский Всеслав Полоцкий распускал вдоль грудину у какого-то непонятного мужика, которого жуткий воевода Рысь на собственных руках втащил в лазарет.
— Держать! — команда, отданная мной Всеславовым голосом, к людской речи и звукам отношения не имела вообще. Хирурги в работе чаще всего вообще без слов обходятся. И это, пожалуй, к лучшему.
Янко и Вар, удерживая ранорасширители, хорошие, новые, сделанные северянином-Свеном, что цепляли окровавленные рёбра Джакомо Бондини, смотрелись очень тревожно. В плане того, что эту команду, эту задачу они выполнят точно, не думая о том, может ли вообще такое быть, или нет. Как уже начинали привыкать за последние полгода. Но вот в том, что их потом можно будет держать среди здоровых — сомнения закрадывались. Блеск был в их тревожных глазах. Тоже тревожный. Но пока мы работали вполне слаженно.