Далее, не теряя времени, Масинисса подошел к столице Нумидии Цирте. Ее он взял без боя – достаточно было лишь показать жителям закованного в цепи пленного Сифакса. Последовавшие за этим драматические события описываются в источниках с небольшими отклонениями, но, как и предыдущие эпизоды жизни Масиниссы, могли бы послужить материалом для автора литературного произведения, на этот раз трагедии. Из дошедших до нас трех версий (Тит Ливий, Аппиан, Диодор Сицилийский) возьмем за основу рассказ Тита Ливия.
В царском дворце Масиниссу ждала встреча с Софонисбой. Она была по-прежнему прекрасна и смогла очаровать победителя (или, если вспомнить слова Аппиана об их давней помолвке, в нем ожило старое чувство). Желая защитить дочь Гасдрубала, сына Гисгона, и жену Сифакса от преследования римлян, Масинисса в тот же день сам женился на ней. Это вызвало огромное неудовольствие Гая Лелия, он чуть ли не стащил Софонисбу с брачного ложа, чтобы отправить вместе с остальными пленниками к Сципиону. Масинисса с трудом упросил его этого не делать, при этом согласившись, что именно римский полководец должен определить дальнейшую судьбу его жены. Колонна пленных была отправлена к Сципиону без Софонисбы.
Из всех, кто был захвачен во время похода Масиниссы и Гая Лелия, наибольший интерес толпы притягивал, конечно, Сифакс. Общее настроение овладело и Сципионом, и когда бывшего нумидийского царя, ради переговоров с которым он когда-то рисковал жизнью, привели к нему в палатку, то не удержался и спросил, чего ради тот изменил заключенному ранее союзу. Сифакс отвечал, что главный виновник этого – его жена Софонисба, дочь Гасдрубала, сына Гисгона. Именно она уговаривала его ориентироваться во внешней политике на Карфаген, не прекращать помогать ему и в итоге привела на край гибели. Единственное, что Сифакса в данный момент утешало, так это то, что теперь Софонисба стала женой его злейшего врага, Масиниссы, который моложе и менее опытен. Его она погубит так же, как погубила Сифакса.
Трудно сказать, насколько слова бывшего царя нумидийцев-масайсилиев были искренни, а насколько продиктованы ревностью и желанием отомстить, но на Сципиона они подействовали, и тот всерьез забеспокоился о лояльности своего самого ценного африканского союзника. Как и всякий варвар, тот казался римлянину человеком излишне эмоциональным и непостоянным, а значит, не могло быть гарантий, что и он не послушает слова любимой женщины, для которой ценнее всего собственная родина – Карфаген. Как раз в это время в лагерь явились Гай Лелий с Масиниссой, и Сципион тут же отозвал нумидийца для серьезного разговора. Упрекнув Масиниссу за неуместное на войне легкомыслие, он заявил, что Софонисба, как и остальные пленники, является добычей Рима и в Рим должна быть отправлена, где ее судьбу решит сенат. Масинисса понял, что спорить бесполезно, и после мучительных переживаний прислал Софонисбе своего раба с порцией яда и письмом, в котором говорил, что у него остался единственный способ спасти ее от римлян и ей самой теперь решать, принимать его или нет. Дочь карфагенского полководца предпочла дороге в Рим быструю смерть (Ливий, ХХХ, 12, 11–22; 13–14; 15, 1–8; Аппиан, Ливия, 27–28; Диодор, XXVII, 7).
На следующий день Сципион, чтобы утешить своего друга и союзника, впервые на большом собрании называл его царем всей Нумидии и осыпал различными дарами и наградами, полагавшимися полководцу-триумфатору. Гай Лелий, тоже получив золотой венок, был, как обычно, отправлен в Рим, сопровождать пленных и докладывать о победах (Ливий, ХХХ, 15, 9–14; 16, 1).
После полного подчинения Нумидии Сципион вновь, не встречая сопротивления, перевел свою армию под Тунет, к незаконченному в прошлый раз лагерю. Теперь, после поражения Сифакса, карфагеняне не знали, что противопоставить Сципиону, и, чтобы потянуть время, отправили к нему посольство, состоявшее из членов Совета Тридцати. Ничего конкретного они не предлагали, а только просили не губить их государство окончательно, и тогда его распоряжения относительно их участи будут выполнены.
Сципион выставил следующие условия мира: возврат Карфагеном всех пленных, перебежчиков и беглых рабов, вывод войск из Италии, Галлии, всех островов между Италией и Африкой, отказ от дальнейших претензий на Испанию. Из вооружений карфагенянам дозволялось оставить только двадцать боевых судов, а в качестве контрибуции отдать полмиллиона модиев пшеницы, триста тысяч модиев ячменя и денег (Ливий приводит разные данные – пять тысяч талантов, или пять тысяч фунтов серебра, или двойное жалованье для солдат). На размышления Сципион дал три дня. Карфагеняне не стали отвергать выдвинутых им условий и направили два посольства: одно к проконсулу для заключения перемирия, другое – в Рим, для мирных переговоров (Ливий, ХХХ, 16).
Боевые действия 203 г. до н. э. в Италии знаменовали собой окончательный крах планов пунийского правительства и военачальников на продолжение войны на Апеннинском полуострове. Их последней надеждой оставалось соединение войск Ганнибала и Магона – задача сверхсложная, если учитывать, что для этого им было необходимо пройти через всю вражескую страну, преодолевая сопротивление многократно превосходивших армий противника. Тем не менее Магон, очевидно, набрав, наконец, достаточное пополнение, попытался это сделать. В области инсубров ему преградили путь два легиона претора Публия Квинктилия Вара и два легиона проконсула Марка Корнелия Цетега. Римляне разделили свои силы: армия Квинктилия Вара должна была принять на себя главный удар врага, а легионы Марка Корнелия держались в резерве, в то время как сам проконсул руководил ходом битвы совместно с претором. О построении армии Магона Тит Ливий ничего не сообщает, что сильно мешает восстановить картину битвы, ход которой был далеко не простым.
Первой с обеих сторон вступила в дело пехота, и в течение продолжительного времени борьба шла на равных. Надеясь добиться перелома в ходе боя, Квинктилий Вар вместе с сыном Марком повел в атаку всю легионную конницу. Магон отреагировал незамедлительно, введя в бой слонов. Их вид, рев и запах настолько напугали незнакомых с такими животными римских лошадей, что они совершенно вышли из повиновения, и конница потеряла боеспособность. Положение римлян становилось все более угрожающим, один из преторских легионов (двенадцатый) понес настолько тяжелые потери, что был бы опрокинут, если бы не подошедший ему на подмогу резервный тринадцатый легион. На него Магон бросил свой пехотный резерв, но составлявшие его кельты были быстро рассеяны. Дело решил одиннадцатый легион, атаковавший слонов. Животных забросали дротиками, в результате чего четыре слона были убиты, а остальные повернули на своих. Этим сразу же воспользовались римские всадники, постаравшиеся развить наметившийся успех. Пунийцы начали отступать, но первое время, благодаря стараниям своего полководца, сохраняли боевой порядок. Развязка наступила, когда Магон получил тяжелое ранение в бедро и был вынесен из строя, после чего отступление пунийцев перешло в бегство. Впрочем, даже из изложения самого Ливия итог этой битвы трудно отнести к бесспорным победам римлян. Об этом говорят приводимые им данные о потерях: до пяти тысяч убитых у карфагенян, две тысячи триста – у римлян, в том числе три военных трибуна (Ливий, ХХХ, 18). Для того чтобы подорвать боеспособность армии Магона, такое количество погибших выглядит явно недостаточным, и, очевидно, именно его рана послужила основной причиной того, что пунийцы прекратили сражение и не смогли продолжать дальнейшее продвижение в глубь Италии.
На следующую ночь Магон снялся с лагеря и отступил к лигурийскому побережью. Там к нему прибыли гонцы из Карфагена с приказом правительства как можно скорее возвращаться в Африку, так как действия Сципиона поставили пунийское государство в такое положение, что о войне в Италии приходилось забыть. Ничего другого в сложившейся ситуации Магону и не оставалось. Полноценно руководить армией он не мог, а неудачный исход сражения неминуемо должен был повлечь за собой измену лигурийцев. Погрузив свои войска на корабли, он отправился в Африку. О дальнейшей судьбе брата Ганнибала сохранились весьма разноречивые сведения. Со слов Аппиана следует, что спустя два года он был все еще жив и находился, очевидно, на севере Италии, где продолжал набирать армию кельтов (Аппиан, Ливия, 49). По Зонаре, он прибыл в Африку, но был снова отправлен в Италию (Зонара, IX, 13, 10), а согласно Корнелию Непоту, он уже после окончания войны бежал из Карфагена и погиб, возможно, при кораблекрушении или был убит своими рабами (Непот, Ганнибал, 8). Но наиболее достоверной выглядит информация Тита Ливия, в соответствии с которой Магон умер от раны во время морского перехода в Африку, как только его корабли миновали Сардинию (Ливий, ХХХ, 19, 5). В любом случае ни один из источников не говорит, что Магон сколько-нибудь заметно участвовал в событиях, происходивших после его поражения от римлян в стране инсубров, будь то в Италии или в Африке, что, учитывая его статус, кажется совершенно невозможным.
Тем временем на юге Италии армия консула Гнея Сервилия продолжала постепенно сокращать территорию, подконтрольную Ганнибалу. Исход войны был очевиден всем, и города Бруттия (в их числе Авфуг, Берги, Безидии, Окрикул, Лимфей, Аргентан) один за другим сдавались консулу. Тогда же произошло последнее сражение между римским консулом и Ганнибалом на территории Италии. Единственное, что о нем известно достоверно, – это место, и то весьма приблизительно: окрестности города Кротон. Кто вышел из него победителем – тоже не ясно, по крайней мере, Тит Ливий резко отрицает данные Валерия Антиата о пяти тысячах погибших со стороны пунийцев; очевидно, по его мнению, эта цифра завышена. Но даже если Ганнибал тогда и победил, использовать плоды своего успеха он был не в состоянии, хотя бы по той причине, что к нему, как и к Магону, прибыли послы из Карфагена с требованием покинуть Италию, чтобы спасать родной город.